Юрий Гаврюченков – Кладоискатель и доспехи нацистов (страница 65)
— Пухлый в лесу как у себя дома, — заметил я, пригубив из бокала золотисто-янтарный «Хайн», пятнадцать лет выдерживавшийся французами в маленьких бочках лимузенского дуба. Отношение к напиткам у Рериха было несравненно цивилизованнее, чем даже у Конна. Заметно, что человек пожил в Европе.
— Пухлый погиб, — сказал Володя.
— Вот как, — пробормотал я. Слова эти легли тяжким грузом на мое сердце. — Подстрелили в горячке?
— Нет. Приехали на дачу в Синявино-один, а он ждал гостей. Дом не окружили, и ему, я так понимаю, удалось проскочить в лес. Гнались-гнались за ним, а потом раздался мощный взрыв.
«Подорвал „стотонную мину"», — сообразил я. Немецкая семисоткилограммовая авиабомба должна бабахнуть так, что костей не соберешь.
— Из наших погибло трое, еще трое контужены, и у одного множественные переломы, — поморщившись, сказал Рерих. Ему было неприятно об этом вспоминать. Инициатором охоты на Пухлого Володя выступил на свой страх и риск.
Общую картину я составил по его обмолвкам, об остальном догадался самостоятельно, улавливая некоторые подводные течения в море арийской стихийности. Найденные на месте покушения на Стаценко противотанковые ружья свидетельствовали о том, что действовал трофейщик. Им мог быть, скорее всего, археолог-злодей, но Володя, давно метивший на место Остапа Прохоровича, решил для пользы дела поберечь меня и подставил Пухлого, правильно рассчитав, что живым его взять непросто. Так и получилось. Чачелов замолчал навеки, удалившись в Поля Бесконечных Трофеев. Правда, прихватил с собой слишком много народу, что угнетало Рериха. Все-таки он был «светлым братом».
— От Пухлого нашли только фуражку, — закончил он, ставя бокал на столик.
Мы сидели в библиотеке, более напоминающей неряшливый музейный запасник. На журнальном столике, поместившемся между наших кресел, покрывался пылью невостребованный хумидор Остапа Прохоровича и манерная гильотинка от «Кензо». Рерих сигары не курил. В доме, куда он переехал недавно, все напоминало о предыдущем хозяине.
— Надо было Богунова с отрядом послать, — посоветовал я. — Рыжий бы его взял.
— Богунов был на тебя задействован. — Рерих налил еще коньяку нам обоим. Говорил он так обыденно и спокойно, что у меня волосы на голове топорщились. Кое в чем жидовские комиссары не ошибались, костеря нацистскую жестокость. Белокурый Рерих был истинный ариец, и людские страдания, вызванные работой Братства, были ему побоку. Равно как и нашему общему знакомому с кельтской татуировкой.
Теперь я понимал, что имел в виду Чачелов, называя Богунова «аморальным типусом». Рыжий вовсе не стремился меня ликвидировать — ему за это не платили. Нас с Пухлым надували, как юнцов. Не ставил засадный ганс перед собой задачи уничтожить свидетелей синявинской бойни. Он выполнял свою работу, и только. Убийство Крейзи и тестя, неудачное покушение на Пухлого, нападение в парадной — были всего лишь попытками меня запугать, принудить расстаться с Доспехами. Но не учли в «Светлом братстве» моей психологии, норовистости и упрямства, не ожидали, что буду я наперекор поступать всякому, кто попробует меня взять за горло. Единственным правильным моим поступком в непрекращающейся череде промахов и ошибок было то, что я утопил Доспехи в Луже. Там, у кургана, куда «братья» прибыли, пленив возвратившегося в город Борю, Рыжий готовился валить меня, если я снова откажусь расстаться с Доспехами. Утопив волшебные латы, я стал не нужен. Хорошо, что успел сделать это вовремя, — более гоняться за мной меченосцы не собирались.
Вова был профессионалом. Он исполнял только ту работу, за которую ему платили. Не меньше, но и не больше. Прежде я этого уразуметь не мог. Теперь, как мне казалось, все встало на свои места. Доспехи упокоились там, откуда достать их будет весьма непросто, за тестя я отомстил, а Володя Рерих занял пост Остапа Прохоровича Стаценко.
— Ты, я так понимаю, хорошо разбираешься во всем этом, — обвел рукой Володя ряды книжных полок.
«Сука ты, Володенька, — злобно подумал я. — Ну, ничего, как-нибудь сквитаемся. И за Пухлого тоже».
— Ну, не так, чтобы совсем уж хорошо…
— Можешь остаться здесь пожить, — свежеиспеченный домовладелец зла на меня не держал, — у тебя, я так понимаю, в семье разлад. Заодно приведешь здесь все в порядок.
Я согласился. С Маринкой и тещей отношения стали не то чтобы натянутыми, но… В общем, обоюдный отдых друг от друга нам бы не помешал. И я остался. Работать на барина.
Мой «светлый брат» дома бывал нечасто. Однако же роскошь коттеджа притягивала его, и Рерих взял себе за правило почти каждый вечер ужинать в моей компании. Возможно, причиной тому были увлекательные экскурсы в историю, которым я предавался со скуки. Так или иначе, но Володя вскоре увлекся книгами из стаценковской библиотеки. Однажды я рассказал ему о раскопках кургана, в котором были найдены Доспехи Чистоты. Рерих изрядно удивился, услышав об отпечатке огромной ладони, выплавленной в граните.
— Можно съездить посмотреть, — предложил я.
— Я так понимаю, экспедиция за Доспехами Чистоты готовится, — сообщил Володя, — так что мы все равно скоро поедем туда.
— Я могу быть полезен? — в голосе моем прозвучала, должно быть, немалая доля иронии, потому что Рерих поморщился.
— Как же без тебя? Ты нас и поведешь.
В свое время промеры шестом ничего не дали, а веревка с грузом тонула в Луже под своим весом, показывая то тридцать метров, то все пятьдесят. Одно было ясно — без аквалангистов не обойтись.
— Вы еще и нырять заставите, — вздохнул я, — а там вода холодная, да и плаваю я как рыба-утюг.
— Ничего. Как мать-перемать, так мать-перемать, а как мать-перемать, так хрен? — совдеповский юмор Рерих в Германии не растерял. — Не хочешь нырять — заставим, не можешь — научим. Ты ведь в Братстве теперь, а Братство, оно как армия.
— Я на военной кафедре обучался.
Мы посмеялись. Я еще раз подумал, что обязательно сквитаюсь с Рерихом. Не потому, что он был из стана моих врагов, а просто по той причине, что оказался в пределах досягаемости. Других уязвимых «светлых братьев» под рукой не было.
— Слушай, я в библиотеке вчера копался и нашел одну презабавную книгу. — Володя допил коньяк и поставил бокал на стол. — Целый день о ней сегодня думал. Погоди, сейчас принесу.
Он вернулся с антикварным фолиантом под мышкой.
— Вот, гляди, — сказал он, водружая фолиант рядом со мной. — Листал-листал, и вдруг на тебе!
Рерих ткнул в заднюю сторону форзаца, покрытую ровными строками убористого текста. Ниже помещалась какая-то схема.
— Что это за письмена? — недоуменно воззрился я на схему. Она напоминала план дома с участком.
— Я бы и сам хотел знать. — Володя придвинул стул и сел рядом со мной. Наши носы уткнулись в книгу. — Не могу разобрать, на каком языке это написано. Шпрехаю и спикаю я весьма прилично, немного разбираюсь во французском и польском. Это же, — ткнул он пальцем в страницу, — не похоже ни на один язык.
— Забавно, — пробормотал я, пытаясь разобрать первую фразу. «At asedra, odal soda. Gink ti cansom sipe omse. At icy tilsena utna». Чернила от времени выцвели. — Действительно странное какое-то рукописание.
— Что же это может быть?
— Не берусь судить, абракадабра какая-то.
— Я так понимаю, это шифр. — Володя Рерих озадаченно почесал переносицу.
— Не исключено, — пожал я плечами и налил нам обоим еще коньяку. — Писано латиницей, но не представляю, к какой языковой семье его отнести. Напоминает чем-то латынь, или, скорее, оско-умбрийский язык, или даже тохарский. Я, конечно, не лингвист, но текст равным образом можно определить как родственный индо-иранской группе.
— Коктейль, я так понимаю. — Рерих с уважением поглядел на меня. — Что, если такого языка вообще не существует?
— Как так не существует? — смешался я. — Да мы его имеем как очевидный факт! Налицо присущий языку ритм. Если ставить ударение на последнем слоге… — бокал замер у моего рта, — то чувствуется рифма. Да это стихи!
— Стихи? — изумился Рерих.
— Стихи, только написано в строчку. Если придать им определенный размер… Я не баловался поэзией, но все же. — Я перевел взгляд на Рериха. — Есть карандаш и листочек?
— Найдется, — ошеломленный Володя предоставил в мое распоряжение кубик американской бумаги для заметок и изящный «паркер» в скромном платинированном корпусе. Когда я заведу себе такой? Наверное, хорошо служить в «Светлом братстве».
— Возьмем в качестве примера хотя бы первую фразу и придадим ей размер, — набросал я на листке свою версию. — Вот, прочти. На подчеркнутой букве делай ударение.
Помолчали. Подумали.
— Вот как. Действительно, похоже, — промолвил Володя.
Он взял листок и книгу, забился в кресло у окна и, насупившись, принялся изучать оба артефакта, натруженно соображая с пьяных глаз.
Я смаковал коньяк, подумывая, не пойти ли мне спать, бросив к чертям собачьим этого шифровальщика с его книгой. Но было интересно, чего он там нарифмует. Неожиданно Рерих задвигался, схватил «паркер» и зашелестел бумагой. Я отложил недоеденный птифур.
— Что-нибудь получается? — спросил я.
— Я понял, что это такое. — Рерих производил впечатление человека, находящегося во власти поразительного открытия. — Это никакой не язык — это шифр. Это русский, только написан латинскими буквами справа-налево!