Юрий Гаврюченков – Черный пролетарий (страница 47)
«Пистолет не лук, из него хрен попадёшь», — засело в голове не к месту пришедшее понимание. Щавель поднялся, выгнав все мысли, чтобы не мешали сосредоточиться. Не глядя, дважды пальнул в грудь набежавшему пролетарию, вернул прицел на директрису стрельбы. Держа пистолет мастера Стечкина обеими руками, взял на прицел плечи, скачущего бомбиста. Ниже китайца закрывали пригибающиеся люди. Выстрелил. Не попал. Экипаж обгонял беглеца, отрезая путь к лесу. Щавель превратился в ледяной столб, недвижный и безразличный. Китаец прыгнул на линию огня. Палец выжал спуск. «Поздно!» — обожгло понимание, которое возникает ещё до прилёта в цель.
Пуля вошла в затылок.
Глава двадцатая,
— Какой точный выстрел, поздравляю! — Ерофей Пандорин склонился над трупом, пригляделся к выходному отверстию под носом дохлого ходи. — С пятидесяти метров взять бегущего акробата признак высокого мастерства.
Следственная бригада рассеялась по опустевшей поляне, оцепленной жандармами. Валялись одеяла, брошенная утварь и верхняя одежда. Местами виднелась кровь. Раненых отправили в больницу. Трупы, а их набралось аж три штуки, остывали. Начальник сыскной полиции принимал у особой оперативной группы первый отчёт, подводя тайных агентов от тела к телу.
— Проделанная вами работа впечатляет. Подпольное заседание комитета профсоюзов разогнано до вынесения окончательного решения собрания и прояснения ситуации нашими внедрёнными сотрудниками. Подозреваемый террорист выявлен и уничтожен без возможности допроса. Жертвы среди мирного населения. Возбуждение недовольства в рабочей среде. И всё меньше, чем за сутки. Готов отдать должное мудрости князя Велимира Симеоновича, выбор его гениален с точки зрения дестабилизации обстановки в городе. Особенно это касается вас, боярин Щавель. Вы не только умеете мгновенно принимать решения с далеко идущими последствиями, но быстро и уверенно претворять их в жизнь, — продолжал глумиться Пандорин. — Ваше виртуозное владение оружием поражает. На соревнованиях по стрельбе Кубок полиции был бы ваш. Боюсь, что теперь я вынужден изъять огнестрел и поместить вас под домашний арест.
— Что вы себя ведёте как проспонсированный биткоинами менеджер? — злобно прошептал отец Мавродий. — Боярин Щавель действовал в пределах допустимой законом самообороны. Он находился при исполнении служебных обязанностей и защищался от вооружённого нападения.
— Он на меня с ножом кинулся, — Щавель не торопился расставаться со «стечкиным», хотя и подозревал теперь в оружии вехобитов злую напасть. — Что мне оставалось делать?
— Раз есть нож, должны быть ножны, — рассудил начальник сыска и подозвал легавого. — Проверьте.
Сыщик склонился над трупом с жадным интересом стервятника.
— Так точно, ваше благородие, на кармане, — он протянул ножны с болтающимися тесёмками подвязки.
— Не городская финка, — заметил Пандорин.
— Так точно, охотничья. Много пользованная, — согласился легавый.
— Вы изъяли, — вмешался отец Мавродий. — Нож был в руке, ножны в кармане.
Пандорин с достоинством отвернулся, не став спорить, и разом как бы позабыв про застреленного рабочего. Наличие формальных улик освобождало от необходимости принимать меры в отношении доверенного лица князя Пышкина.
— Будете объясняться перед Велимиром Симеоновичем сами, — обронил он вскользь и удалился к ожидающему на краю поляны жандармскому офицеру.
Отец Мавродий проводил его кротким взглядом, в котором угадывался еле сдерживаемый от метания в спину луч поноса. Священник опирался на трость, которую Щавель изначально принял за зонт. Сейчас же чехол был сорван, обнажилось ловчее устройство, состоящее из обмотанной вокруг штока тонкой сети и четырёх метательных трубок возле рукояти, заряженных свинцовыми грузиками. Священник-детектив явно готовился задержать бомбиста, но должно быть не представилось случая.
— Чем хорош лук, — сказал Щавель, — тем, что из него китайца я бы взял живым. Стрела — не пуля, сразу не вырубает. Мы могли его допросить, даже если бы потом ниндзя кровью истёк.
— Бог не дал, — исчерпывающе объяснил греческий поп. — Огнестрел способен натворить дел. Хорошо, что в нашей стране он недоступен черни.
— В Святой Руси огнестрел только по войне выдают и только доверенным лицам. В мирное время за его ношение сразу смерть, ибо мудр наш светлейший князь Лучезавр.
— И правильно, — вздохнул священник. — Будь здесь у пролетариев короткоствол, всё могло бы сложиться иначе.
Приехал санитарный возок с кожаным верхом. Пара дюжих рабов в серых халатах и круглых белых шапочках-таблетках разложила брезентовые носилки, сноровисто загрузила жмуров. Дыша перегаром, хмурые санитары забрались к покойникам, закрыли решётчатые дверцы, кучер стегнул кабыздохов. Труповозка увезла убитых в анатомический театр на растерзание полицейским знатокам-мертворезам, чтобы не достались на съедение помоечным собакам-трупоедам.
Возвращались на паровом экипаже. Отец Мавродий щедро одарил извозчика, а тот и рад был услужить, ведь таксёрская работа то же холопство, и выбравший её достоин уничижения, которое он принимает с охотой как неизбежность.
— Боюсь, как бы пролетарии мстить не начали, — поделился опасениями отец Мавродий. — Мы создали прецедент, в ответ на который Боевой Комитет может устроить инцидент, когда подпольщикам будет выгодно разыграть карту угнетённых рабов.
— Раб мстит сразу или никогда, — отрубил Щавель. — Такова его низменная суть. Раб может наброситься, ослеплённый яростью, будучи в состоянии аффекта, но когда истерика прошла, раб мстить не станет, у него на это духу не хватит. Рабы трусливы, оттого и готовы нести пожизненный плен. У них нет ни храбрости, ни чести, ни чувства долга. Если раб не отомстил в гневе, он потом на прямое действие не решится. Будет всю жизнь строить планы, лелеять потаённую злобу и мелко пакостить. Либо начнёт уговаривать себя простить обидчика. Есть у рабов такая религия всепрощения.
— Это наше Троебожие, которым мы окормляем паству невольников смирения ради, — усмехнулся отец Мавродий. — Пантеон её состоит из бога Терпилы, сына Отца, потомственного раба, восставшего, жестоко наказанного, воскресшего и поучающего своим примером молящихся.
— Разумно, — сказал Щавель.
— Бог Отец научил Терпилу покорности и смирению, — священнику было приятно поговорить о работе, дабы отвлечься от земных забот и предстоящей встречи с мэром. — Бог Вседержитель взял в рабство Отца, по праву владел Сыном и жестоко наказал Его за непокорность, превратив в законченного Терпилу. Вседержителю, обладателю всего имущества, земного и небесного, в том числе, живого и говорящего, подателю от Своей милости благ и Судье, несут дань денежную и трудовое служение рабы Великой Руси. Доминирование доминанта, подобострастие подчинённого и попытка массы третьих лиц утешить и успокоить жертву агрессии доминанта являются основой поддержания экономически выгодной нам, господам, иерархии.
При этом греческий поп так залихватски цыкнул зубом, что даже вопросов не возникло, кто в Великом Муроме первый доминант в церковной иерархии.
Дабы не отстать, ингерманландский боярин рассудил со своей колокольни:
— Прощение, кротость, скромность, смирение — вот четыре столпа рабства, которые невольник сам обносит колючей проволокой покорности, чтобы мотать на зоне собственной воли пожизненный срок. Тем и отличается раб от свободного, что выбирает жизнь на коленях.
— Ибо ваистену! — провозгласил аккламацию своей конфессии настоятель храма Блаженных вкладчиков.
У казарм высокодуховные мужи простились. Благовоспитанный отец Мавродий сошёл с гостями, дабы проводить их до крыльца. Извозчик не должен был слышать тайное напутствие.
— Ночью может быть дело, — вполголоса уведомил он, заговорщицки склонившись к боярину. — Если что, прибуду сам или пришлю нарочного. Пароль «Рыба-меч»!
Он пожал отцу и сыну руку, отвернулся, ступил на подножку.
— А отзыв? — напомнил Щавель.
— Отзыв?
— Ну да, отзыв на пароль. Если есть пароль, к нему должен быть отзыв, чтобы посланец знал, с кем имеет дело.
Сбитый с толку грек выглядел глупо.
— Отзыв…
— Рыба-shit, — брякнул Жёлудь.
— Пусть будет «Рыба-щит»! — обрадовался решению проблемы священник-детектив, сел в экипаж и укатил в мэрию.
Со стороны их можно было принять за молодого и пожилого помещиков-повес, бросивших усадьбу ради столичной гулянки. Дежуривший в будке у входа часовой напрягся, но присмотрелся и пропустил.
— Батя, кто из вас китайца завалил, выяснили? — спросил Жёлудь, когда поднимались по лестнице.
— Обо что? — не понял Щавель.
— Вы же оба стреляли, — выдал Жёлудь. — Я с попом в машине сидел, но там так трясло, что я думаю, это ты заполевал террориста.
В театре Великого Мурома сладко запели кастраты.
Господинчик в сером сюртучке скрючился на стульчаке люфтклозета в конце административного этажа.
— Нет, чтобы писать карандашом на газетной бумаге, — сетовал он в пустоту сортирной кабинки. — Нет! Всякий творец несёт своё детище чуть ли не на глянце. Думают, что от этого произведение выиграет, дятлы пафосные! — истово комкаемый лист колол потные от натуги ладошки. — Зараза, ну и мажутся же эти чернила. И трусы не отстираешь, и для геморроя вряд ли полезно. Из чего вы их делаете, кифареды постомдернизма? — горестно вопросил господинчик, расправил помягчевшую бумажку, по привычке глянул текст, прежде чем разорвать вдоль. — Какие ростовщики? Кому трагедии Вышнего Волочка интересны? Про вампиров надо писать, про любовь, про Москву. Нахрен вы нам нужны, захолустные дарования!