Юрий Гаврюченков – Черный пролетарий (страница 46)

Когда преследователи выскочили с хоздвора, от касс во всю прыть уносилась пролётка, в которой отсвечивал приметный костюм акробата.

— Ходу! — подстегнул Щавель свою команду, в которой слабым звеном оказался отец Мавродий. Не приспособленный к бегу священник уже начал отставать. — Ещё чуток.

На стоянке ожидал пассажиров паровой экипаж. Не такой роскошный, как вчерашнее самоходное ландо, но украшенный теснением по коже, сразу видно — купеческий.

— Следуй за ними! — Щавель показал водителю жетон с прорезью.

— Да вы кто? — заартачился погонщик паровой машины, но в пассажирский отсек уже лезли полицейский и рослый франт, разнаряженный под гламурного выживальщика, а их нагонял священник с зонтом и револьвером.

— Полиция, — пропыхтел городовой.

— Это приказ, — ледяной голос заставил шофёра замереть и съёжиться. Священник добежал и полез на приступок. Молодой франт схватил его под локоть и буквально втащил в машину.

— Гони, — приказал Щавель.

— Дык, кочегара позвать… — попробовал вяло отнекиваться водитель, но ему не оставили выбора.

— Жёлудь, вперёд, заряжай дрова.

Франт перепрыгнул на переднее сиденье, распахнул дверцу топки, закинул в огонь берёзовые чурбаки.

— Топи педали, пока не дали! — вразумил запыхавшийся отец Мавродий.

И извозчик втопил.

Машина хоть и стояла под парами, ей требовалось время, чтобы набрать давление. Экипаж выкатился со стоянки и поехал по проспекту Льва Толстого, в конце которой виднелась уносимая конями пролётка.

— Уйдёт… — с сожалением протянул Щавель.

— Не уйдёт, — заверил отец Мавродий.

— Керосину плесни, — подсказал извозчик.

Жёлудь нашарил под сиденьем стальную фляжку, скрутил пробку, плеснул на дрова. Из топки пыхнуло пламя, обдав лицо жаром. Парень почуял вонь спалённых волос. Остальное уберегла куртка.

— Ещё дров подкинь, — сказал Щавель.

Топка раскочегарилась, вода забурлила в трубках отопительной системы, машина набрала ход.

— Не уйдёт, — с хищным самодовольством отметил священник.

Пролётка нырнула в Кабальный проезд, но паровой экипаж повис у неё на хвосте.

— Давай, родной, давай, топи, — погонял городовой, чуя важное дело. — Вишь, какие господа с тобой злодея гонят. Рули на полную катушку.

Купеческий шмаровоз поддал жару. Из трубы летели адовы искры. Густой дым шпарил наружу. Свистел пар, кузов раскачивался на рессорах. Экипаж стремительно настигал пролётку. Из-за откидного верха то и дело высовывался китаец. Привставал на облучке, нахлёстывал коней что есть мочи. Отец Мавроди укрепился на ногах, придерживаясь за плечо городового, выстрелил поверх ветрового стекла раз, другой. Экипаж на миг окутало синим дымом.

— Убить хочешь?! — дёрнул за рясу Щавель и усадил рядом с собою.

— Пугнуть хочу, чтобы мысли не было соскочить. Пусть боится оказаться рядом с нами сейчас, чем немного позже за городом. Догоним, когда не будет улиц и закоулков, — отец Мавродий встал, пальнул, плюхнулся на сиденье, откинул барабан, выбросил стреляные гильзы, подцепляя ногтём за закраину, набил пустые каморы новыми патронами, которые проворно доставал из кармана.

«С палец величиной!» — ужаснулся Щавель.

— Не остановится — подстрелю лошадь, — сообщил отец Мавродий, закрывая барабан.

Хитрый ходя съехал на пустые окраины, где движения не было. Стегая коней, он надеялся оторваться, как сделал в начале бегства. Спрыгивать и сдаваться под дулом револьвера у него желания не было. По стуку пуль в повозку ниндзя понял — эти стреляют на поражение. Своё намерение преследователи обозначили сразу и недвусмысленно.

Город кончился. Повозки выскочили на объездную дорогу — слева стояли казённые постройки, справа лепились к обрыву хибары бедняков, впереди был мост.

— На Болотную рвётся, гад, — проорал возбуждённый погоней извозчик. — Там есть, где спрятаться.

— Не обгоняй его, — крикнул отец Мавродий. — Виси на хвосте, делай вид, что скорость на пределе.

— Уйдёт, — сказал Щавель.

— Не уйдёт, — священник-детектив был искушён в своём хобби. — Если сейчас нагоним, он спрыгнет и юркнет куда-то в туда, — показал он на кривые избушки с заросшими репьём и крапивой проулками. — Не найдём потом в этих дебрях.

— Он приметный.

— Не догоним. Видели, как он двигается?

— А у меня вот что есть, — Щавель вытянул из-за спины АПС.

— Ого! — изумился отец Мавродий.

— Не «ого», а «стечкин».

Приподнявшись на цыпочки, акробат заворотил коней на мост. Пролётка опасно накренилась, левые колёса оторвались от земли, но тут же опустились на дорогу. Чёртов ниндзя без труда балансировал, нахлёстывая поводьями коней, орал что-то неразличимое за грохотом ободьев и копыт, озирался как умалишённый.

«Шустрый какой», — без всякой радости отметил Щавель.

Он сдвинул переводчик предохранителя в положение для ведения одиночного огня и дослал патрон.

Повозка соскочила с моста на низменный берег Оки.

— Товарищи, гидра рабочего класса устала отращивать всё новые и новые головы!

Молодой профсоюзный лидер взмахнул кулаком перед внимающими пролетариями, лежащими и сидящими на лужайке возле Муромского затона. Кое-где были расстелены покрывала, стояла нехитрая снедь, бегали детишки. Из соображений конспирации пришли с семьями, чтобы полиция не заподозрила в собрании рабочих заседания стачечного комитета. От женских коллективов также явились представительницы. Баб собралось немало, поэтому выглядело всё благочинно. Дымились костерки, пахло шашлыками. Закуска в долгих дебатах была совсем нелишней.

— Мы не можем терпеть произвола властей, — продолжал гнуть свою линию активист. — Вчера в межконцессиональной резне они убили губернатора и назначили этого бесхребетного тирана Пышкина. Арестованы десятки наших товарищей. Взорван дом в пролетарском квартале. Вы, наверное, уже слышали. Я в этом доме жил. Я вам больше скажу, за взрыв дома арестовали мою мать. Ничего лучше не придумали, да? Тупости жандармов нет предела. Арестовали бы и меня, если бы я не был в гостях. Провокаторы готовы подставить наши головы, чтобы они пострадали в подковёрной борьбе купеческих наймитов. Они сражаются ради прибыли своих сатрапов. Почему же страдаем мы? Почему мы терпим? А я скажу, отчего такое происходит. Потому что мы молчим!

— Что ты предлагаешь им сказать, Павел? — старый мастеровой пригладил седые усы степенным жестом умудрённого поражениями человека. — Прислать делегацию с лозунгом «Занимайтесь политикой, а не войной»? Было дело, присылали в двадцать девятом. Ты тогда совсем молодой был, не знаешь, а я розги помню. По сотне каждому делегату влупили. Вот и весь их с нами разговор.

— А я не предлагаю разговоры разговаривать, — взбеленился молодой лидер, у которого сердце болело за мать. — Нас гнетут, потому что мы терпим. Почему-то принято утешаться поговоркой, что нас гнетут, а мы крепчаем. Есть ещё более вредная пословица про то, что если какая-то пакость нас не убивает, то делает сильнее. Это ложь. То, что нас не убивает, калечит и изматывает. Гидра рабочего класса устала под плетью эксплуататоров. У неё нет больше сил отращивать головы, которые срубает меч правосудия. Гидра должны встать и встряхнуться. Пора сказать себе: «Хватит!» Мы должны выйти на улицы. Мы должны собраться вместо и взяться за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке. Поодиночке мы пропадём. Вместе мы сила. Мы должны придти на площадь и сказать нет войне. Свободу узникам Пышкина! Я призываю совет профсоюзов к забастовке.

Загалдели активисты. Начался обмен мнениями. На место предыдущего оратора заступил мосластый лидер лет сорока с крупными, раздроченными трудом кистями.

— Товарищи рабы и свободные рабочие, — обратился он к присутствующим обеих мастей. — От профсоюза плотников я поддерживаю инициативу товарища Павла. Выйдем на площадь! Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей. Хватит. Надоело.

— У вас нет цепей. У вольных даже ошейников нет, — потянул за полосу железа вокруг своей шеи пожилой мужчина с умными глазами на костистом лице.

— Вот-вот, у рабочих даже ошейников нет, — не растерялся плотник. — Терять нечего.

— Все на стачку! — подхватил с места Павел. — В понедельник собираемся на Болотной стороне и отсюда идём на площадь перед мэрией. Не отступаем, пока власти не примут наши требования. Свободу узникам купеческого режима!

— В худшем случае вы теряете работу, а мы можем расстаться с головой, — нудил умный раб, но его не слушали.

— В понедельник не получится, — рассудил старый мастеровой. — Не успеем до завтра организовать. Товарищей оповестить надо, агитационный материал подготовить…

Собрание забурлило. Обсуждались детали. Голосование ещё не проходило, но что стачке быть, сделалось как-то ясно всем и сразу. Определились — дело будет! Поэтому, когда на лужайку вынеслась пароконная повозка, за которой гнался паровой экипаж, рабочие не успели опомниться. Копыта стоптали лежащих на краю поляны, хрустнули под колесом ноги, оглобля сбила вскочившего пролетария. Треск грудины был перекрыт демоническим ржанием коней. Истеричный визг напуганной бабы подстегнул благородных животных. Кони понесли, сокрушая и бия, ниндзя сиганул с коляски, пустился, петляя зигзагами, в самую гущу народа, стремясь затеряться и скрыться в подлеске.

Спрыгнув и припав на колено, Щавель выбрал ход спускового крючка, целя в ноги. АПС дёрнулся. Ниндзя продолжал драпать. Паровой экипаж свернул, объезжая гурт отдыхающих, устроивших на поляне что-то вроде пикника. Отец Мавродий стоял во весь рост, размахивая револьвером и командуя извозчику. Щавель изловчился взять на мушку китайца и выстрелил снова. Чёртов ниндзя вильнул, ушёл за народ.