Юрий Федоров – Ждите, я приду. Да не прощен будет (страница 60)

Сценку с мышкой он воспринял как посланный сверху урок. Шах понял это так, что врага надо выманить из его логова и, когда он пойдёт навстречу выставленной приманке, ударить наперерез в самое сердце.

«Вот как следует поступить с кара-киданями», — решил шах.

Ала ад-Дин торопливо поднялся со скамьи и зашагал ко дворцу. Теперь он знал, что делать. Провидение указало ему пути. Провидение! Это показалось Ала ад-Дину настолько убедительным, что он даже не дал себе труда серьёзно задуматься, что мысль о назначении Джелал ад-Дина главой войска была продиктована исключительно неприязнью к матери, Теркен-Хатун, царице всех женщин, а неприязнь — хрупкое, ненадёжное основание для такого государственного действия, как назначение главы войска. Да Теркен-Хатун в этом деле вообще не было места. Любовь или нелюбовь её не играли никакой роли. В голове Ала ад-Дина смешались чуждые понятия, но шах принял решение. И этого было достаточно, чтобы о том не говорить ни слова. Поставленные высоко над людьми могут позволить себе всё, и даже глупость. Ну а мышь и возникший в голове шаха план, как победить кара-киданей? Мышь всего лишь мышь... Это была вторая глупость. И ежели провидение и участвовало в этой истории, то оно не наградило, но наказало шаха.

Однако Ала ад-Дин думал по-другому.

Придя во дворец, он потребовал к себе сына.

У молодости много достоинств: свежесть восприятия, сила, стремление к действию, но есть и безрассудство. У Джелал ад-Дина достоинства молодости были, но были и её недостатки. Однако шах, посчитав, что он всё обдумал и взвесил, захотел использовать во благо себе как раз эти недостатки. Ала ад-Дин подумал так: пускай Джелал ад-Дин смело и с присущей молодости силой идёт вперёд, а уж он направит его шаги. «Я впрягу двух коней, — решил Ала ад-Дин, — в мою колесницу: задор и силу молодости и расчёт и мудрость зрелости». Мысль была неплохой, только такой колеснице нужен был возница, который бы сумел разобраться с вожжами.

Джелал ад-Дин, узнав, что шах поручает ему собрать двухсоттысячное войско, вспыхнул алым румянцем. Он ждал, что с уходом в тень Теркен-Хатун ему удастся приблизиться к желанной власти, но такое было сверх самых дерзостных ожиданий.

Шах видел, как сын воспринял его слова, но ему захотелось большего. И, встав от достархана, он сказал:

— Поднимемся на башню и взглянем на наш город.

Главная башня шахского дворца была высока, сотни ступеней из могучего камня, старых и истёртых. По ним шагали годы. Ала ад-Дин не без труда ставил ногу со ступени на ступень, и можно было надеяться, что этот путь по много повидавшим камням охладит его голову, уймёт страсти, поселит в душе умиротворение.

Но такого не случилось.

Ещё ступень, ещё... Шах хватался за перила, обвисал на руках, дыхание тяжело рвалось из его груди, но лицо Ала ад-Дина оставалось ожесточённым, а глаза слепо злыми.

Джелал ад-Дин стучал каблуками так легко, как это может делать только молодость, взлетал выше и выше, не замечая ни старых трещин в стенах, ни истёртости камня, не слушая гулкое эхо, в котором было множество голосов, в том числе и звучавших настороженно, словно предупреждая о чём-то плохом, что непременно должно произойти.

Наконец они поднялись на верхнюю площадку, где перед ними открылся город и, прежде всего, торговая площадь перед дворцом. Залитая морем народа, она была в движении и круговерти красок. Стояла благодатная осень, и площадь была завалена пирамидами жёлтых, как янтарь, дынь, заставлена корзинами с огненно-красными плодами граната, затеснена прилавками с яблоками, грушами и всем тем многоцветием фруктов, зелени и ягод, которое можно увидеть только на восточном базаре. В эту красочную музыку добавляли свою пестроту халаты, тюбетейки, платки, пояса и шали тысяч и тысяч продавцов и покупателей или праздношатающихся бездельников, без которых не обходится ни один базар.

Глаза Джелал ад-Дина с живым любопытством полетели по яркой палитре площади. Шах смотрел за перила башни упорным, неподвижным взглядом. Он ещё не отдышался после нелёгкого подъёма по бесконечным ступеням, и грудь его вздымалась нездоровыми толчками. Шах с трудом унял дыхание, сказал:

— Смотри, смотри...

В голосе прозвучали странные, напряжённые ноты, и Джелал ад-Дин с удивлением оборотил к нему лицо. Шах хотел сказать сыну сильные, возбуждающие честолюбие слова, которые бы подхлестнули Джелал ад-Дина, как плеть коня, посылаемого на препятствие. Но словарь его был беден, и он, не найдя подходящих слов, повторил только:

— Смотри, смотри. — И добавил: — Все эти люди — горсть золотых монет... Горсть наших золотых монет.

Передохнул, сбившееся дыхание всё же не успокаивалось.

— Но мы можем, — сказал шах, — иметь не горсть, а россыпи золота. Россыпи.

Он поднял руку и указал на восток.

— Там лежат бескрайние степи, населённые бесчисленными народами. Степняки — варвары. Они разобщены племенными распрями, и мы растопчем их копытами наших коней.

На лице Джелал ад-Дина погасло любопытство, черты отвердели, глаза смотрели настороженно.

— Отец, — возразил он несмело, — но кыпчаки ходили в степи и потерпели поражение.

— Да, — ответил шах, — потерпели поражение, эти собаки и не могли ничего сделать. Они ходили в степь, как вор в табун соседа, чтобы украсть десяток лошадей. А мы поднимем двухсоттысячное войско, перед которым степнякам не устоять, и подомнём их под своё колено.

Шах вцепился обеими руками в перила. Короткие пальцы побелели от напряжения.

— Я не говорил тебе, — сказал он, — так как тому не наступали сроки, но теперь скажу. Известно от купцов, которые приходят из-за Великой Китайской стены, что в Цзиньской империи и империи Си-Ся неспокойно. Купцы считают, что вот-вот оба императора обрушатся на степь. Огненный вал взовьётся на востоке.

Шах сорвал руку с перил, сжал пальцы в тугую связку и стукнул кулаком с силой, какой Джелал ад-Дин от него не ожидал. Выкрикнул зло:

— Вот тогда-то мы и ударим в сердце степей! Варвары будут сжаты огненным кольцом и им не устоять!

Лицо шаха вновь изменилось. Злая гримаса ушла, глаза налились повелительной силой.

— А сделаешь это ты, — сказал он, положив руку на грудь Джелал ад-Дина, — и завоюешь славу Искандера. Ты, мой сын.

3

Сражение началось, и началось схваткой багатуров.

Каждое из племён, которые вёл за собой Темучин, хотело выставить на бой своего воина, и Темучин, чтобы не ссорить нойонов, повелел бросить жребий.

Он пал на Чултугана, багатура меркитов.

Темучин был рад этому. То, что воина выставили не из тайчиутов, говорило каждому: он, хан, относится к племенам равно и право постоять за честь вверил тому, кого избрали нойоны. А схватка багатуров была делом важным. В победе или поражении выставленных на бой виделась воля Высокого неба. Это на весёлом тое, когда попировать сходились друзья, не имело значения, кто из борцов, поставленных в круг, победит. Всё равно — после жаркой схватки гости сядут у огня и будут пить архи из чаши, передаваемой из рук в руки, и за победителя, и за побеждённого. Здесь было иное. И не весельем кончалась схватка багатуров, а кровью.

Чултуган выскакал перед войском. И многие в рядах задержали дыхание, разглядывая его. Как ни крепко сердце, но каждому хочется знать: живым выйти ему из сечи или то последний предел?

В багатуре видели предзнаменование.

Чултуган крепко сидел на коне. Бросилось в глаза: голова вскинута смело, плечи могучие, грудь, одетая в куяк, широка. Но не это сказало Темучину, что он выиграет бой. Улыбка была на лице у багатура. Не та, что усилием воли растягивает губы желающего выказать смелость, но улыбка здорового, сильного человека, радующегося восходящему солнцу, прелести вливающегося в грудь ароматного воздуха, бодрящему, ни с чем не сравнимому ощущению ловкости, подвижности, гибкости своего тела. И Темучин, глядя в лицо багатура, сказал с уверенностью: «Он победит».

Чултуган выкрикнул что-то гортанное, развернул коня и, бросив поводья, сильно послал вперёд. Тяжко, гулко ударили в землю копыта. Тысячи людей увидели: от стоявшего стеной поперёк долины войска найманов тоже отделился всадник и скоком пошёл навстречу Чултугану.

Они сближались в грохоте копыт.

Лес, вздымавшийся и по одну и по другую руку, не глушил звуки, но, напротив, многократно усиливал, отбрасывая в долину гулким эхом. Удары копыт нарастали, словно грохот приближающегося обвала. Темучин краем глаза увидел, как поднимается на стременах стоящий с ним бок о бой нойон меркитов. Да и другие в строю, не глядя можно было сказать, поднялись в этот миг на стременах, словно не Чултуган, но каждый из них должен был обрушить удар на врага.

Багатуры сошлись в схватке.

Как ни велико было напряжение, но Темучин, не выпуская из внимания бешено крутящихся на лугу воинов, нет-нет, а взглядывал на стоящих стеной найманов. И неподвижность, уверенное спокойствие плотных их рядов не нравились ему. Это означало, что ни Субэдей, ни Джелме ещё не подошли. Знай найманы, что за спиной у них вражеские тумены, они бы не были столь уверенны.

«Что же могло случиться, — торопливо проносилось в голове Темучина. — Почему ни Субэдей, ни Джелме не вышли в спину найманам? Или найманы разбили их ещё до того, как пошли нам навстречу? — И возражал сам себе: — Такого не может быть. — И опять сомневался: — Но всё же почему так гордо, спокойно веет над их рядами бунчук хана найманов?».