Юрий Федоров – Ждите, я приду. Да не прощен будет (страница 18)

Катилась арба куреня, да зашаталась, затрещала, колёса заскрипели. Ну и что в головы придёт? Конечно — колёса подмазать. И подмажут да и дальше поедут. А нет бы подумать, оглядеть арбу со всех сторон, и так и эдак её обушком обстукать, и то разглядеть, и это на крепость опробовать и тогда определить: да годна ли она вообще? И не пора ли не колёса мазать, а весь выезд сменить?

Нет, такое редко бывает.

Чаще так:

— Эй, кто там? Давай сюда квач[40].

И по осям, и по осям...

А оси — дело десятое.

Человеческие сообщества развиваются и изменяются не по законам растущего дерева, которое каждый год, накапливая энергию, прибавляет и прибавляет в росте. С людьми сложнее. И замечено ещё древними, что каждому шагу в новое предшествуют периоды, которые у всех народов называют временем смутным. В такие времена и объявляются всеобщее недовольство, шаткость, неудовлетворённость. Руки опускаются у людей, в душах поднимаются сомнения.

Таргутай-Кирилтух придавленность куреня ощущал, хотя был рождён толстокожим, он и сам голову клонил больше и больше. Не нравилась ему, не устраивала его жизнь куреня, но доходило до него и то, что и его жизнь не устраивает курень. А оттого ныне он говорил то одно, тут же другое и опять возвращался к прежнему.

Так произошло и в случае с Темучином.

Таргутай-Кирилтух сказал было, что видеть ему щенка Оелун ни к чему, но, посидев у очага, вдруг встал и вышел из юрты.

Темучин лежал у коновязи. Его привезли, сбросили с седла да и забыли. Тело Темучина, опутанное верёвками, занемело. Рана на голове перестала кровоточить, но ныла нестерпимо. Жажда спекала губы. Однако внутренне Темучин не был ни растерян, ни тем более сломлен, хотя пощады от Таргутай-Кирилтуха не ждал. Холодная ярость копилась у него в груди, и это жёсткое, определённое, совершенно чётко направленное чувство не позволяло расслабиться. Если бы сейчас его поставили против Таргутай-Кирилтуха, он, без сомнения, бросился бы на него и, хоть режь ножами, перегрыз бы горло. Он был стрелой, вобравшей силу до предела натянутой тетивы. Стрела в таком положении от сосредоточенной в ней мощи дрожит и вибрирует, и только рука стрелка удерживает её, как удерживал Темучина спутавший его крепкий волосяной аркан.

Таргутай-Кирилтух ошибся. Ему надо было раньше ловить сына Оелун, опутывать верёвками и набивать на шею кангу. Теперь было поздно. Теперь и верёвки, и канга были ни к чему. Ничто не прошло даром для этого ещё не окрепшего, по-мужски не заматеревшего юноши. Ни бегство с матерью и братьями под звёздным небом по ночной степи, ни жизнь в волчьем логове на берегу безымянного ручья, ни дикое, первозданное ощущение свободы, которое он ощутил, когда мать указала ему на летящие в пронзительном небе облака и раскинувшиеся под ними неоглядные дали. В нём проснулась горячая кровь, и рыхлому, вялому, сомневающемуся Таргутай-Кирилтуху было не по силам остудить её.

Он опоздал.

Таргутай-Кирилтух вышагнул из-за полога юрты и подошёл к коновязи. Кто-то из нукеров, дабы услужить нойону, подскочил с факелом. Неверное пламя осветило лежащего Темучина. И первое, что выступило в свете факела, были чёрные верёвки, оплетавшие тело, и рыжая голова. Цвет волос да и то, как упрямо они торчали в разные стороны, жёсткие и непокорные, ударило по глазам Таргутай-Кирилтуха с такой силой, что он откачнулся.

Темучин, напряжённым усилием спутанных ног, оттолкнулся от земли и повернулся лицом к Таргутай-Кирилтуху. На перепачканном засохшей кровью, изуродованном гримасой ненависти лице полыхнули глаза. И столько всего в них было, что Таргутай-Кирилтуха заколотило мелкой дрожью от ощущения беспомощности перед этим взглядом. Давясь слюной, он крикнул:

— Кангу ему на шею, кангу!..

Повернулся и, трясясь грузным и рыхлым телом, побежал к юрте.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

В узкую улицу втягивался длинный купеческий караван. Ревели мулы, всхрапывали, тараща глаза, кони, трещали оси тяжело груженных повозок. Погонщики надсаживали голоса. Среди бестолковщины движений людей, мулов и лошадей, неразберихи и кипения красок только один человек был спокоен и, казалось, безразличен. Но именно он, и никто другой, был причиной толчеи, возникшей в узкой торговой улице.

Чжундуйский купец Елюй Си — а это он безмятежно взирал с высоты громадного серого верблюда на кипящие в улице страсти — привёл в Чжунсин караван с дешёвой шерстью из варварских степей. Елюй Си множество раз входил в города караванами, и ему ли было озабочиваться суетой людей, так неумело распоряжающихся даже в таком простом деле. К чему надрывать глотки, спешить, сталкивать повозки и обвинять в том друг друга? Караван войдёт в улицу и станет, как и должно.

В известной степени купец был философом.

Слуги подставили скамеечку к отведённому в сторону от толчеи верблюду, Елюй Си без торопливости перенёс ногу через высокое седло и с достоинством спустился на землю. Услужливые руки мягкой метёлочкой пробежали по его халату — пыль дорог есть почётная купеческая мантия. Другие услужливые руки подали чашку с прохладительным напитком.

Елюй Си с удовольствием освежил пересохший в долгой дороге рот.

Перед купцом из Чжунду широко растворили двери в одну из лавок, бесконечной чередой протянувшихся вдоль главной торговой улицы столицы империи Си-Ся. Лавка немногим отличалась от подобных ей в ряду, но в частых переплётах дверей и окон бумага была почище и попрозрачнее, чем в иных, да фонари при входе, пожалуй, были побольше и попестрее, чем у соседей.

Елюй Си ступил через порог.

Помещение, в которое он вошёл, просторное и светлое, было обустроено вдоль стен высокими полками, и достаточно было одного взгляда на них, чтобы сказать: «Э-ге-ге... Сюда входить не след, ежели в твоей мошне звенит медь, будь она нанизана и на длинные нити[41]. Здесь нужно благородное серебро, и в слитках тяжёленьких».

Полки украшали блюда из тончайшего пекинского и шанхайского фарфора, да не того фарфора, что так и прыгает в глаза, утомляя пестротой красок, а благородно расписанного тончайшей мастерской кистью в мягких пастельных тонах, ласкающих взор и побуждающих к размышлению. Здесь же стояли высокогорлые кувшины отменной чеканки, бесчисленные стопки тарелок и буквально ошеломляли ряды изысканнейшей скульптуры всё из того же матово-молочного фарфора. Тяжко давя на мощные доски, лежали красочные ковры и кипы тканей. Шерсть и шёлк, лоснясь и играя красками в свете дня, говорили и непосвящённому — товары произведены лучшими мастерами.

Как только Елюй Си вошёл в помещение, в стене растворилась неприметная дверца и навстречу гостю выступил, низко кланяясь, хозяин лавки. Лицо его цвело в улыбке. Он поприветствовал гостя в изысканных выражениях, поздравил с прибытием в столицу и жестом широчайшего радушия пригласил присесть на раскинутый ковёр с бесчисленными подушками.

Хлопнул в ладоши.

Слуги внесли стол, затеснённый угощениями.

Беседа купцов полилась, как ручей в хорошо ухоженном саду. А он, как сказал древний поэт, всегда вытекает из рая.

Елюй Си в эти минуты нисколько не был похож на того купца, который вынырнул из вьюжной, стылой степи к юрте Есугей-багатура и жалко склонился перед варваром, моля о пристанище. Нет, это был совсем другой человек. Тот торопливо и жадно глодал кости, захлёбываясь, пил молочную водку и всё торопился ц торопился со словами благодарности. Этот же едва отщипнул кроху от, казалось, не поваром, но фокусником приготовленных сладостей, едва смочил губы ароматным чаем. И с подарками он не поспешил, как в юрте Есугей-багатура, но с медлительным спокойствием принял из рук хозяина подарок, с такой же медлительностью сказал краткие, но весомые слова благодарности и сам ответил подарком.

Хозяин расспросил приезжего купца о его товаре и, видно было, остался доволен полученными ответами, так как поднялся, взял с одной из полок тонкий лист пергамента, всё то, что необходимо для письма, вернулся к столу, и кисть его полетела по бело-жёлтому пергаментному полю. Лицо хозяина лавки было сосредоточенно и торжественно, ибо только с таким лицом составляется добрый торговый договор. Договор же, который он составлял, сулил обеим сторонам весьма приличный доход. Как в таком случае не торжествовать?

С поклоном хозяин лавки подал исписанный лист гостю.

Елюй Си пробежал глазами по столбцам иероглифов, принял из рук хозяина лавки кисточку и, обмакнув в тушь, начертал на листе согласие на сделку, проставил число и обозначил замысловатым знаком своё имя.

Сделка была совершена, но между сидящими у стола не все дела были закончены.

О главном они не сказали и слова.

Лицо Елюя Си изменилось. Казалось, все мышцы его пришли в движение и совершенно стёрли видимые до того в чертах спокойствие и радушие, выявив одно — волю. Изменилось и лицо хозяина лавки, утратив только что цвётшее на нём выражение приветливости и явив если не полное подчинение воле гостя, то, во всяком случае, выражение подначальности и зависимости.

Такая быстрая перемена в лицах могла свидетельствовать об одном — отношения между этими людьми сложились не сейчас, за чашкой чая, но давно и носили сложный, многослойный характер.

Торговые связи являли лишь внешний и видимый слой отношений этих людей, но были и другие узы, и более прочные, открывавшие подлинные причины союза и действительную расстановку сил.