Юрий Федоров – Ждите, я приду. Да не прощен будет (страница 17)

В Саврасом была жива память, что окутанных арканами жеребцов уводили и они никогда не возвращались. Так, значит, и его хозяина должны были увести в неведомое?

Он бросился к Темучину.

Незнакомые люди, толпившиеся вокруг хозяина, вдруг оставили его и пошли навстречу Саврасому, призывно взмахивая руками: «Подходи-де, подходи...»

Жеребец угадал — подходить нельзя.

Один из людей, резко метнувшись вперёд, хотел было ухватить за поводья, но хозяин, его, Саврасого, хозяин, всегда беспокоился о нём и на этот раз, хотя и был увлечён охотой, не бросил поводья, укладывая жеребца на землю, а завёл за голову, обмотал за луку, и поводья не болтались по сторонам так, чтобы позволить кому-либо схватить их. Жеребец отпрянул в сторону и пошёл по кругу. Кося глазом, он, хотя и на ходу, но разглядел лицо лежащего хозяина.

Лицо было залито кровью, и его почти до неузнаваемости изменяла странная и страшная гримаса.

Саврасый каким-то внутренним чутьём определил, что это беспомощность кричала в хозяине, невозможность вырваться из опутавших его вервей, и жеребец трубно заржал, призывая Темучина вырваться, высвободиться, подняться на ноги и разорвать кольцо из чужих людей, ставших между ними.

Но хозяин в ответ на его голос только выгнулся дугой и, видимо не умея освободиться, вновь вытянулся обессиленно.

Один из незнакомых людей сел в седло своего коня и погнался за Саврасым.

Но это было напрасно.

Жеребец, прибавив шаг, легко ушёл от него.

Тогда другой сел на коня, и теперь вдвоём они пытались настигнуть Саврасого и завладеть его поводьями.

Но и это было напрасно.

Кони их были слишком слабы и, вероятно, сами чувствовали, что скачки это пустое, но люди не понимали этого и всячески — и задками гутул, и плетьми, и криками — понуждали коней к преследованию Саврасого. И всё же им не дано, было догнать жеребца.

Но люди были упорны. Чужакам очень понравился Саврасый, они обязательно хотели его заарканить.

Так повелось у людей.

Чужаки получили добычу. Темучина. И за него ожидали от своего нойона Таргутай-Кирилтуха немалое вознаграждение. Но им хотелось большего.

Этого жеребца.

Скачка продолжалась до тех пор, пока чужаки не умучили своих коней. А когда кони начали спотыкаться, один из чужаков с горловым пронзительным визгом сорвал с плеча лук.

Такое тоже есть в людях — коли не можешь взять, то лучше убить, разрушить, уничтожить. Это бессмысленно. Никак необъяснимо. Непостигаемо, но оно есть, хотя даже зверь не способен на такую несообразность. А в человеке это есть — ежели не мне, то никому.

Но Саврасый знал, чем грозит стрела, и ушёл в сторону.

Горячась, чужак пустил другую стрелу, третью.

Это было бессмысленно, как и скачка на хилых конях.

Стрелы попадали в степь.

Человеку трудно отказаться от чужого, которое можно присвоить, но здесь пришлось отказаться.

Саврасый увидел, как чужаки привели из-за холма ещё двух коней и, взвалив хозяина на одного из них, поскакали в степь. Жеребец Темучина не знал, да и не мог знать, куда они наметили путь, но он не мог не последовать за хозяином и, переступив на месте, вначале нерешительно, а затем ускоряя и ускоряя шаг, поскакал за чужими людьми. Точнее, не за чужими людьми, а только за хозяином, которого они увозили от него, перебросив через седло, как поклажу.

Шаг Саврасого был ровен и угонист, однако чем дальше он уходил в степь за чужаками, тем больше ощущал непривычное отсутствие тяжести хозяина в седле и тревожную лёгкость поводьев, которые всегда держала крепкая рука. В этом было что-то, не освобождавшее или облегчавшее шаг, но, напротив, рождавшее неуверенность, растерянность, беспокойство.

Жеребец Темучина прибавил в ходе и легко достиг уходивших в степь чужаков. Теперь он вновь видел потерявшегося за расстоянием хозяина, и шаг Саврасого стал потвёрже.

Но это продолжалось недолго.

Беспокойное чувство вскоре всколыхнулось в нём с большей силой. И сейчас оно росло не только изнутри, а исходило от хозяина, которого Саврасый видел. И чем внимательнее он вглядывался в трясущегося мешком на крупе чужого коня Темучина, тем острее было это чувство. Жеребцу даже послышалось, что хозяин прокричал ему: «Остановись! Остановись! Вернись назад!»

И Саврасый остановился.

Но тут же вновь бросился вслед за чужаками.

И в другой раз остановился.

Конники уходили дальше и дальше.

Саврасый беспокойно перебирал ногами, и видно было, что он не знает, как ему поступить.

В памяти жеребца неожиданно всплыло лицо Оелун. В её чертах он угадал хозяина, и это разом опрокинуло непонятную нерешительность, всецело завладевшую им, раздвоенность, которая не позволяла ему ни скакать следом за чужаками, ни оставаться на месте.

Саврасый развернулся, да так, что присел, и решительно бросился назад. К Оелун, в верховья безымянного ручья, откуда они вышли с хозяином поутру.

Он не видел, что один из чужаков развернулся следом и долго скакал, преследуя Саврасого, но отстал, потеряв его из виду за холмами.

Жеребец шёл самым быстрым намётом, так, как он ходил под хозяином. Дорогу к дому он знал, как знает её всякая лошадь, и не сбавлял шага.

Так, с ходу, он подскакал к высокому берегу ручья и пошёл вдоль него тем же бешеным аллюром. Ему показалось, что чем быстрее он доскачет, тем скорее увидит хозяина. Саврасый был только лошадью, которая привыкла видеть рядом с Оелун её старшего сына, и оттого сейчас, стремясь к Оелун, он надеялся, как всегда, увидеть и её, и его.

Оелун заметила скачущего жеребца на срезе берега и не сразу узнала в нём Саврасого. Её только удивило — почему засёдланная лошадь без седока гонит, словно её торопит жестокая плеть. Она вгляделась и вдруг узнала — Саврасый! В Оелун всколыхнулась тревога.

Саврасый, не сбавляя аллюра, ринулся с высокого берега вниз по спуску. Он шёл, прогибаясь спиной и далеко и сильно выбрасывая вперёд ноги.

Когда он подскакал к Оелун, она увидела, что жеребец в пене, и это подсказало — дорога его была долгой, а он скакал без устали. О том же, что случилось с Темучином, она узнала, преодолев этот путь в седле Саврасого и осмотрев следы на месте, где её сын свалил птицу и где свалили его самого неведомые чужаки.

Оелун упала лицом в жухлую осеннюю траву.

Самое страшное, чего она боялась, произошло.

13

Таргутай-Кирилтух взглянуть на Темучина не пожелал. Поджал толстые губы и сказал:

— Набейте на него кангу. Отныне он раб, чёрный раб, и работу ему определите чёрную.

Сказал и отвернулся от нукеров.

Мстительной радости у Таргутай-Кирилтуха не было. Он сделал то, что должно было, по его мнению, обезопасить курень, и всё.

Нойон изменился за последнее время. Смирил пыл и стал не таким громогласным, дерзким и задиристым, каким его знали раньше. Когда старший нукер Урак с охотником Курундаем явились в курень без Темучина, Таргутай-Кирилтух не наказал ни первого, ни второго, хотя сказал, отправляя в погоню за Оелун, что сломает Ураку хребет, ежели он не найдёт её с сыновьями.

Но главной переменой было всё же не то, что Таргутай-Кирилтух ныне не вспыхивал по всякому пустяку, как пучок сухой травы, брошенный на горячие угли.

В его курене, казалось, всё оставалось по-прежнему. Десятки пастухов и отарщиков пасли табуны лошадей и отары овец, а сотни хурачу, как и раньше, мяли кожи, валяли войлок, выделывали хурут и тарак[39], пополняя запасы нойона. Однако в хозяйстве, как никогда, ощущалось нестроение. Колёса арбы куреня Таргутай-Кирилтуха вертелись, но и в малом, и в большом угадывались скрипы, трески и неустойчивость. Арба неуклюже раскачивалась, и за каждым поворотом колёс явственнее ощущалось, что ещё поворот, другой — и арба станет или вовсе развалится.

Нойоны Даритай-отчегин, Сача-беки, Алтай и другие не откочевали от Таргутай-Кирилтуха, но редко кто из них объявлялся в его юрте. А если и объявлялся, то мимоездом, ненадолго, — приедет один или другой, присядет у очага и ждёт, чаще молча, пока баурчи приготовит мясо да подаст чашку архи. Разговоры в юрте Таргутай-Кирилтуха почти не завязывались, а начавшийся всё же разговор был подобен костру из сырых сучьев. Дыму много, а пламени нет и нет. Погаснуть такому костру, не разгоревшись и никого не согрев.

Курень, казалось, опустел. Люди вроде бы ни от кого не прятались, но глядишь меж юрт — ни одного человека. А если кто и покажется, то обязательно спешит по делу и вот идёт мимо юрты нойона, а через минуту и его нет. Укрылся за каким-то пологом.

Неуютно было в курене, неуютно и тревожно.

Даже дымы над юртами поднимались вяло. Выползет хилый дымок, и тут же его развеет ветром, словно хозяйка растопила очаг, но передумала и плеснула на занявшиеся огнём поленья водой.

Сумно.

А кому не хочется видеть над юртой бойкий, игривый дым? Первое свидетельство, что очаг пылает, над ним побулькивает полный варева котёл и у хозяйки от жара очага и предвкушения доброго застолья разгорелось лицо.

Шаткость, неустройства вползли в курень незаметно. Трудно сказать, что было тому причиной, хотя, конечно, причины были.

Винили Таргутай-Кирилтуха. Нерасторопен-де, да и неумён. Это было. Человеком великого ума Таргутай-Кирилтух никогда не слыл. А что касаемо расторопности, то и такого за ним не примечали. Пожрать хорошо он любил и был в том проворен, первым к котлу садился. Архи бурдюк, и немалый, мог опростать легко. Но да редкий нойон от застолья отказывался. В этом верхние всегда бойки. И, знать, не только личные качества Таргутай-Кирилтуха определяли возникшую шаткость в курене. Было и иное. Но люди всегда склонны в своих несчастьях верхних судить. Оно так, оно верно, верхние начертоломят: простому люду долго не разгрести, но опять же кто этих верхних над собой ставит? Ха-ха... Вот то-то!