Юрий Ерошкин – Прощание (страница 3)
Толик за словом в карман не полез:
– Это комсомол пока не достоин, чтобы я вступил в его ряды, – сказал во всеуслышание.
Что тут началось! Толика вызывали вместе с родителями к директору, правда, родители, узнав подоплёку этого вызова, не явились. Чем только подлили масла в огонь гнева учителей.
На педсовете Варенкова решено было исключить из школы. Но случилось неожиданное даже для самого Толика, спокойно отреагировавшего на то, что он будет исключён. Класс, где он учился, почти в полном составе выдвинул преподавателям ультиматум: исключите Варенкова, исключайте и всех нас! Более того, некоторые ребята из «А» класса, подговорённые Наташкой, тоже пригрозили уходом.
Педагоги растерялись, поднялся шум, приехала даже какая-то ответственная дама из РОНО. Бунтовщики стояли на своём. Выносить сор из избы никому не хотелось. Ещё до Министерства образования дойдёт. Тут уж и с учителей спросят, куда они смотрели, как могли допустить такое в советской школе?
Варенкова оставили в школе, объявив строгий выговор. О приёме в комсомол и речи теперь не шло, да Толик и не настаивал.
Родители сына корить и не думали. Отец, прошедший всю войну и сталинские лагеря за то, что почти месяц находился на оккупированной немцами территории и не смог доказать свою лояльность терпеть не мог все эти партийные и комсомольские организации и никогда в них не состоял. А мать заметила, что главное окончить школу, получить аттестат и забыть обо всём этом, как о страшном сне.
Школу он закончил, но тоже не без подножки со стороны педагогов. Толика не допустили к первому экзамену по литературе письменной, проще говоря, к сочинению. Экзамен этот перенесли ему на осень. Таким образом, он не мог подать документы на поступление в институт.
Эта подлость педагогов не осталась не замеченной друзьями Толика, Аркашей и Андрюхой. Уже на следующий день после выпускного вечера на фасаде школы появилась надпись, выполненная ядовитой зелёной краской: «Варенкова мы вам никогда не просим!».
Надпись эта была по распоряжению директрисы тотчас же закрашена, но уже на следующий день она вновь появилась, но уже несколько в ином варианте: «И всё же Варенкова…»
То, что Толик не стал комсомольцем, повредило ему при поступлении в Историко-архивный институт. Его не приняли. И хотя он набрал необходимое для поступления количество баллов – всё равно не приняли. Когда же он стал выяснять причину этого, ему сказано было в деканате, что много поступающих набрали одинаковое количество баллов и некоторым, к сожалению, пришлось отказать в приёме.
В числе этих некоторых оказался Варенков и на следующий год, который он отработал на заводе. Аркаша Рудневский попросил отца определить друга в один НИИ, где давали отсрочку от призыва в армию.
– Армия от тебя никуда не убежит, – сказал Аркаша, студент института радиоэлектроники и автоматики Толику, собравшемуся после первой неудачной попытки поступления в институт идти исполнять свой священный долг. – Сначала нужно получить образование, а потом, если будет желание, пойти в армию, но уже офицером. Чуешь разницу?
Толик чуял и счёл это правильным.
После второй неудачной попытки поступления, он понял, почему это произошло. Еще подавая документы в приёмную комиссию, принимавшая их девушка, полистав анкету, с удивлением спросила:
– Так вы не комсомолец?
– Нет.
– А как же вы надеетесь поступить?
Вот теперь-то и обнаружилось, какую пакость подсунули ему школьные педагоги.
Третья попытка поступить в институт тоже оказалась провальной, его видимо уже запомнили и поставили на нём крест. Но Толик не собирался сдаваться.
Задыхаясь от несправедливости, он, расхаживая по комнате, метая громы и молнии.
– В Конституции же есть упоминание о свободе совести! Если я не желаю быть комсомольцем, мне и в институт нельзя? А как же этот нерушимый блок коммунистов и беспартийных?
Родители, сидевшие тут же, спокойно ждали, пока сын выпустит пар, успокоиться.
– Что же мне делать-то, дорогие родители? – словно обессилев, Толик присел на тахту рядом с матерью.
– Если без этого ты не можешь сделаться студентом, то… – вздохнув, тихо проговорила мать.
Спокойная, уравновешенная женщина, почти пятнадцать лет ждавшая будущего отца Толика с войны и из лагерей и родившая своего единственного ребёнка, когда ей уже было под сорок; отец Толика расценил появление сына, как награду за всё, что ему довелось пережить на фронте и особенно в лагерях.
– А ты, батя, что скажешь? – мнение отца, которое всегда было для Толика решающим, он ожидал теперь с волнением. Как он скажет, так он и поступит.
– Мать права, – немного помолчав, так же тихо проговорил глава семейства. В их семье никто никогда ни на кого голос не повышал, ни родители на сына, ни тем более супруги друг на друга. – Я, помнится, тоже мечтал, если не убьют, непременно стану авиаконструктором, как война кончится… Не вышло… Пусть хоть у тебя сбудется то, о чём ты мечтаешь, это и нам с матерью радостью будет. А что касается этих… – он строго помолчал, – организаций, то, как там у Семёныча? Чистая правда со временем восторжествует, если проделает то же, что явная ложь. Так-то вот, сынок…
Отец Толика очень уважал Высоцкого и упоминание о нём, как просто о «Семёныче» ни в коем разе не было панибратским. Так на Руси называют особенно близких, родных людей, которых уважают и любят.
Когда Толик спрашивал у отца его мнение о том, куда движется страна, что с ней происходило и происходит, он не утомлял сына долгими рассуждениями, хотя у него было, что сказать. Просто напевал несколько строк из Высоцкого, слушая которые всё становилось яснее ясного.
В аду решили черти строить рай
Для собственных грядущих поколений…
То, как принимали Толика в комсомол – готовый сюжет для «Фитиля» Только кто ж позволит снять такой сюжет?
Секретарь комсомольской организации НИИ Леня Галкин был пятью годами старше Толика, парень компанейский, не дурак выпить. Он давно предлагал Варенкову подать заявление, но отказы его болезненно не воспринимал: ну если человек не хочет, так не хочет. Зачем настаивать-то?
А когда Толик всё-таки решился на этот шаг, не стал ёрничать: мол, а что это вдруг приспичило-то? Спокойно принял заявление и объявил примерную дату его рассмотрения на общем собрании комсомольцев института.
В тот день с самого утра Толик испытывал мерзкое ощущение, словно совершил какой-то бесчестный поступок и окружающие его люди узнали об этом и теперь с укором поглядывают на него.
Ничего этого не было, но ощущение того, что как будто всё-таки было, долго ещё не проходило. Вплоть до того момента, пока в их комнату не заглянул Лёня Галкин и не поманил Толика за собой.
Взглянув на напряжённое лицо Варенкова, комсомольский вожак решил, что тот волнуется перед столь знаменательным днём в его жизни.
– Всё будет о’кей! – принялся успокаивать его Лёня. – Ну что ты? Там все свои, не робей!
– Вопросы-то какие-нибудь задавать будут?
– Ну какие там вопросы? Ну, спрошу я тебя, сколько орденов у комсомола – вот и все вопросы.
– А сколько их?
Галкин рассмеялся.
– Нет, ты серьёзно или прикалываешься? Шесть, запомни! А пока, чтобы у тебя поджилки не тряслись, пошли по пятьдесят грамм примем, – в институте выдавали спит на протирку некоторых узлов и деталей ЭВМ. Но рискнул бы кто на самом деле протирать детали спиртом!
– Да как-то не хотелось бы с запахом на собрании появляться… – засомневался Толик. Разбавлять выпивкой своё угрюмое настроение ему не хотелось.
– Как сказал наш великий поэт Некрасов – с поэтом можешь ты не пить, но с гражданином пить обязан! Пошли!
Приняли по пятьдесят, потом ещё по пятьдесят, потом ещё и ещё…
На собрание оба явились в крепком подпитии, что с радостью было отмечено присутствующими: будет не скучно.
Галкин тотчас сел за стол президиума, покрытый зелёным сукном и с неизменным графином воды посередине. Толик, сообразив, что если он сядет вместе со всеми, то уже не встанет. И остался стоять возле стола, рядом с Галкиным.
Если бы кто-то вёл стенограмму собрания – обычно её писали позже, чтобы не терять время, – то её непременно бы украсила такая запись: оживление в зале.
Вопрос о приёме в комсомол был последним в повестке дня, но так как рекомендуемый в эту организацию упорно стоял возле стола, для равновесия ухватившись за его край, то Лёня Галкин объявил, что поступило заявление о приёме в ряды ВЛКСМ от работника нашего НИИ слесаря-механика Варенкова.
Товарищи секретаря по президиуму попытались сказать, что не с этого вопроса нужно начинать заседание, но Лёня, кажется, их и не услышал.
– Порошу задавать вопросы, – сказал он и тотчас же спросил: – Сколько орденов у комсомола?
Толик, собравшись с силами для нужного ответа, вдруг понял, что ответ-то он и забыл. Сколько же их было? Он растеряно молчал, пытаясь припомнить нужную цифру, и – не мог, не вспоминалось и всё тут!
Послышались лёгкие смешки, какая-то девушка не выдержала, прыснула в кулачок. И тут Толик сосредоточился и сказал:
– Восемь! – тотчас услышал чей-то громкий шёпот: шесть, шесть!
– Скоро ещё шесть будет, – добавил внушительно.
Несуществующая стенограмма: бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию, радостный смех и взметнувшиеся вверх руки комсомольцев, единогласно принявших в свои ряды Толика Варенкова.