Юрий Ерошкин – Неразгаданная тайна Эдвина Друда (страница 6)

Нынче Митька получил отлуп от какой-то там очередной его пассии и вдобавок она над ним ещё и посмеялась почему-то, почему – он не сказал, хотя и пришёл ко мне поплакаться в жилетку над своей невезучестью по части женского пола. Пришёл не один, а с бутылкой беленькой.

Выпили, закусили, и Митька ожидаемо стал сетовать на свою несчастную судьбу.

– Скажи, – слёзно говорил он, слегка заплетавшимся языком: он и заявился ко мне уже слегка поддатым, – что со мной не так, почему бабы от меня шарахаются? Ну не красавец я, но ведь и не урод, а?

Я не знал, что ему ответить. Сказал банальность, что он ещё пока не встретил ту единственную и неповторимую, которая поймёт его и оценит. Так, мол, бывает, просто нужно набраться терпения и ждать.

– Мне уже под сорок, – недовольно буркнул Митька.

Я промолчал. Что я опять-таки мог ему сказать? Да и вообще он не по адресу обратился с такими вопросами. Я сам холостякую уже который год и связывать себя вновь узами брака отнюдь не тороплюсь. Да и времени нет на всякие там свидания с моей-то сумасшедшей работой. Это, во-первых. А во-вторых, я уже примерял на себя роль мужа, даже не примерял, а пребывал в ней не один год. И, как поёт Высоцкий, правда по другому поводу, «ничего там хорошего нет».

Митька ушёл грустным, каким и заявился ко мне. А я, прибрав со стола остатки прежней роскоши, встряхнул мозги, как встряхивается собака, вылезшая из воды, и постарался уснуть, да не тут-то было. Сон отлетел, словно испуганный воробышек и я поневоле вспомнил нашу первую встречу с Ириной…

Произошло это в лифте студенческого общежития МГУ, что на проспекте Вернадского. Она ехала к подруге, учившейся на моём факультете, а я к приятелю по группе на его день рождения. И уже через какой-нибудь час мы с Ириной сидели в комнате моего приятеля, выпивали за его здоровье и веселились. Связующим звеном между нами оказалась подруга Ирины и, как выяснилось, моя однокурсница по совместительству, которая тоже была приглашена на день рождения. Вот в эту Ирину, девушку с глазами цвета спелой вишни, я влюбился наповал.

Между нами всё сладилось быстро, погуляли мы меньше полугода и сыграли свадьбу, после которой я переехал к Ирине в просторную трёхкомнатную квартиру на улице Горького. И не только переехал, но и на ближайшие годы стал, по сути, её хозяином, потому что родители Ирины отправлялись в длительную загранкомандировку: отец Ирины работал в торгпредстве.

Некоторые завистники с факультета поговаривали, что это и послужило основной причиной скоропалительной женитьбы. С моей стороны, естественно. Я пропускал эти разговорчики мимо ушей, пусть мелят, что угодно. Однако никто и никогда не услышал от меня, что вот, мол, родители Ирины уедут, и я заживу в своё удовольствие в роскошной квартире. У меня и мыслей таких никогда не было.

После отъезда родителей Иры за рубеж, мы остались одни, и Ира стала тенью, эхом и отражением моим, если так можно сказать. Моя лидерская роль в семье была несомненна, невозможно было представить, чтобы Ира когда-то в чём-то со мной не согласилась.

Тем неожиданнее стало для моих сокурсников, можно даже употребить избитую фразу, как гром среди ясного неба разнеслась среди них весть о том, что вскоре после возвращению родителей Ирины из командировки, я, что называется, хлопнул дверью и ушёл, без меркантильных претензий на что-либо. Ира осталась с родителями, как будто иначе и быть не могло – и это тоже казалось неожиданным, после того, как все четыре года замужества она была настоящим моим отражением.

Злые языки говорили теперь уже иное, что это не я женился на Ирине по меркантильным соображениям, а меня самого взяли, как берут гувернёра присмотреть за ребёнком в отсутствие родителей, а когда он, гувернёр, то есть, становится не нужен – прогоняют. Говорили ещё, что у обоих – зятя и тестя – диктаторские характеры, а в доме, как известно, не может быть двух хозяев, как не может быть двух капитанов на корабле или двух медведей в одной берлоге.

А что же Ира, эта моя «тень», влюблённая в меня, как все думали, по уши? Она, к удивлению многих, и моему тоже, тотчас же выбрала сторону родителей! Почему? Об этом я поведаю чуть позже.

Вспомнился один эпизод. Был некий семейный праздник с приглашением гостей – это когда родители Иры уже вернулись, и наступил короткий период совместного с ними нашего проживания.

Все уже встали из-за стола и разошлись по квартире, и так получилось, что я оказался в компании людей родительского поколения, а не в той, где кучковались мои ровесники. И вдруг появляется Ирина и испуганно шепчет мне в ухо:

– Что ты тут с взрослыми-то стоишь? Пойдём скорее!

Услышав эти слова, я даже растерялся и ничего не мог ответить. Что значит, стоишь с взрослыми? А я-то какой? А она сама в двадцать шесть лет взрослой себя не считает? Нельзя сказать, что она до сих пор не повзрослела, но вот на фоне родителей ни себя, ни нас всех, я имею в виду наших с Ириной ровесников, взрослыми не считала и не чувствовала. Видимо с детства ею было усвоено, что взрослые они, а не она и так это в ней и сохранилось.

В этом-то наверно и была разгадка её поведения. Она была больше дочкой, чем женой. А замужняя женщина должна быть, как я считал, больше женой или уж постепенно превращаться из дочки в жену – в этом своеобразная диалектика, однако не это было главное. Пусть взрослая дочь остаётся дочерью, но уж во всяком случае, не покорной, послушной, ведомой, так сказать, а наоборот, ведущей по отношению к притязаниям родителей. Однако Ирина была рождена подчиняться, это – как призвание! – безусловно, пройдёт через всю её жизнь, и ничто никогда не будет сильнее этого призвания. Так я подумал тогда с изрядной долей разочарования.

Но она была рождена не просто подчиняться, а подчиняться бездумно, по обывательски принимая своё подчинение как должное. И от этого ей делалось легко и удобно. Потому она и подчинялась сначала отцу, потом мне, её мужу, а когда пришло время выбора – опять отцу, без всяких мук и колебаний, и не потому что сильнее была привязанность её именно к отцу, а потому что привычка повиноваться отцу была более длительная, а значит более глубокая, нежели подчинение мужу. Привычка эта отнюдь не впитанная с молоком матери, а принятая добровольно, как аксиома. Это гораздо удобнее, чем менять что-то.

Я, конечно же, пытался объясниться с ней, но когда звонил, отвечали, что её нет дома, и когда будет – неизвестно. Но один раз мы всё-таки встретились, я подкараулил Ирину у её дома. И тут случилось такое, во что верится с трудом, но так было. Ира предложила: мол, пусть нам не разрешают быть мужем и женой, но встречаться-то мы можем! Это уже было слишком даже для вечной дурочки-ребёнка, но вполне в духе рождённых предпочтений: в её представление о жизни входит, что когда взрослые отвернуться, можно и поозоровать. Вот она и предложила не быть супругами, но вдоволь похулиганить, пока никто не видит. Это была наша последняя встреча. После этого я, пытавшийся до последнего сохранить семью – я всё ещё несмотря ни на что любил девушку с глазами цвета спелой вишни, – чуть не задохнулся от абсурда и унижения.

Если я сказал, что вчерашняя дочка должна превратиться в жену, то мысль эту можно развить, добавив, что потом она должна стать матерью. Когда появится материнский инстинкт, всё другое забудется. Возможно, беда наша с Ириной именно в том и состояла, что у нас не было детей. Но когда их было заводить? Не во время же учёбы!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.