Юрий Драздов – Тень вышки. Арка 1. (страница 7)

Третий был здоровяком. Огромным, метра два ростом, с плечами, широкими, как дверной проём, и руками, которые свисали до колен. Его лицо, покрытое сеткой багровых сосудов, было лишено какого-либо выражения, а глаза — маленькие, заплывшие — смотрели в пустоту с тупой, почти животной сосредоточенностью. Он не был вооружён, но его кулаки — каждый размером с голову Кая — были оружием сами по себе. Кай не знал его имени и никогда не видел раньше, но инстинкт подсказывал ему, что этот человек — или, точнее, то, что от него осталось, — когда-то был грузчиком. Одним из тех, кто работал на складах восточной окраины, пока не попал под сокращение, не потерял лицензию и не скатился на самое дно. Судя по сетке сосудов на его лице и тому, как неестественно дёргались его мышцы, он недавно принял дозу «Плакальщика» — скорее всего, палёного, разбавленного, который не убивал сразу, но превращал человека в тупое, послушное орудие.

Трое против одного. Один — бывший инквизитор без планшета, без шокера, с одним лишь древним кинжалом за поясом. Кай понимал, что шансов у него почти нет. Но он также понимал, что бежать некуда: проулок был тупиковым, лавка Джеко закрыта, а забраться на ржавый склад, стоявший справа, не было времени — они увидят его спину и ударят.

— Инквизитор, — произнёс Ржавый, и его голос, хриплый и надтреснутый, эхом разнёсся по пустому проулку. — Я ждал этой встречи. Долго ждал. Целый год.

Он сделал шаг вперёд, и в его руке появился жезл. Не табельный, не из арсенала Департамента, а самодельный — грубая конструкция из ржавых трубок и проводов, на конце которой пульсировал сгусток сырой маны. Кай знал такие жезлы. Их делали в подпольных мастерских, в тех же скрипториях, где печатали «Плакальщиков». Они били не протоколами, а чистой магической энергией — грубой, нефильтрованной, но от этого не менее опасной. Один такой разряд мог прожечь куртку и оставить ожог, который заживал неделями.

— Ты помнишь меня, инквизитор? — продолжал Ржавый, подходя ближе. — Помнишь, как заковал меня в наручники и повёл в изолятор? Помнишь, как сказал, что я «нарушитель», «паразит», «угроза общественной стабильности»? Я ничего не забыл. Я помню каждое твоё слово. Каждый твой взгляд. Ты смотрел на меня как на грязь. Как на мусор, который нужно убрать с дороги. А теперь посмотри на себя. Где твоя форма, инквизитор? Где твой планшет? Где твоя Система, которая защищала тебя?

Кай не ответил. Он медленно, стараясь не делать резких движений, отступил на шаг и прижался спиной к ржавой решётке лавки Джеко. Его правая рука скользнула к поясу и сжала рукоять кинжала. Холод металла отрезвлял. Он не знал, сможет ли использовать это оружие против троих противников, вооружённых магией. Но выбора не было.

— Что вам нужно? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Если вы хотите денег, у меня их нет. Если хотите жетоны — они тоже кончились. Всё, что у меня было, забрали.

— Денег? — Ржавый усмехнулся, и его усмешка была похожа на оскал. — Ты думаешь, нам нужны деньги? Ты думаешь, мы напали на тебя из-за пары кредитов? — Он покачал головой. — Нет, инквизитор. Мы здесь не ради денег. Мы здесь ради справедливости. Той самой, которую ты так любил раздавать, когда у тебя был планшет и шокер. А ещё — потому что за тебя заплатили. Хорошо заплатили. Не деньгами, не пайками — а Коэффициентом. Слышишь? Нам обещали вернуть Коэффициент. Поднять его до нормы. Только за то, что мы принесём твою голову.

Кай почувствовал, как внутри него нарастает холод. Не страх — страх был давно, он стал привычным, как дыхание, — а что-то другое. Что-то более глубокое и более страшное. Осознание. Осознание того, что это была не случайная встреча. Не уличная месть, не спонтанное нападение. Это была охота — хорошо организованная, хорошо оплаченная охота, за которой стоял кто-то, имевший доступ к манипуляции Коэффициентами Благонадёжности. Кто-то из Системы. Кто-то, кто хотел, чтобы Кай умер не от рук «Палачей», не от протокола «Мёртвая голова», а от рук уличных бандитов — грязно, подло, без свидетелей. Чтобы его смерть выглядела как случайность. Как ещё одно тело в статистике преступлений, которую никто не читает.

Варн. Или ОВР. Или и те, и другие вместе. Какая разница. Важно было только одно: он в ловушке, и на этот раз помощи ждать неоткуда.

— Грымза, — произнёс Ржавый, не оборачиваясь. — Начинай.

Женщина с фиолетовыми венами на руках шагнула вперёд. Её губы изогнулись в улыбке — кривой, жуткой, полной предвкушения, — и она вскинула руки. С её пальцев сорвалась струя липкой, вязкой субстанции, похожей на расплавленную резину, и метнулась к Каю. Он попытался увернуться, но было поздно — петля обвила его ноги, сковывая движения. Он дёрнулся, но ноги не слушались — субстанция застыла, превратившись в прочную, эластичную массу, которая держала его, как муху в паутине. Он попытался сделать шаг и едва не упал — ноги были приклеены к асфальту.

— Молодец, — бросил Ржавый. — Теперь держи его. Я хочу, чтобы он смотрел. Хочу, чтобы он видел, кто его убивает.

Он подошёл ближе, и его жезл засветился ярче — сгусток сырой маны на конце заплясал, заискрился, готовый разрядиться. Кай, всё ещё пытаясь освободиться от петли, смотрел на приближающегося врага и лихорадочно соображал. Шокера нет. Планшета нет. Дебаффы не наложить. Протоколы не активировать. Всё, чему его учили четыре года, было бесполезно. Всё, на чём строилась его служба, его сила, его уверенность в себе, исчезло. Остался только он сам. Его руки. Его инстинкты. И древний кинжал за поясом, который он не знал, как использовать.

Ржавый замахнулся. Время замедлилось. Кай видел, как жезл описывает дугу, как сгусток маны на его конце вспыхивает ослепительным светом, как лицо Ржавого искажается в гримасе торжества. И в этот момент — в этот краткий, растянувшийся на вечность миг — он перестал думать. Он перестал анализировать, просчитывать, взвешивать. Он просто действовал.

Его рука метнулась к поясу, выхватывая кинжал. Движение было рефлекторным, мышечным, идущим откуда-то из глубин подсознания — из тех глубин, где ещё жили уроки сержанта Хольта, заставлявшего курсантов повторять одно и то же движение тысячи раз, пока оно не становилось частью их тел. «В бою ты не думаешь, — говорил Хольт. — Ты действуешь. Если ты начнёшь думать, ты умрёшь». Кай не думал. Он рубанул кинжалом по липкой петле, сковывавшей его ноги. Лезвие, древнее и зазубренное, вошло в вязкую субстанцию, как нож в масло, и — о чудо — руны на нём, те самые, которые он считал просто украшением, вспыхнули тусклым синим светом. Петля распалась, рассыпалась клочьями, и Кай почувствовал, как его ноги снова обретают свободу.

Ржавый не успел среагировать. Его жезл обрушился вниз, но Кай уже ушёл в сторону, перекатившись по мокрому асфальту. Разряд ударил в то место, где он только что стоял, и асфальт вздыбился, покрывшись трещинами. Грымза вскрикнула и попыталась создать новую петлю, но Кай был быстрее. Он метнулся к ней, сокращая дистанцию, и рукоятью кинжала ударил её в солнечное сплетение. Женщина согнулась пополам, хватая ртом воздух, и осела на асфальт.

— Немой! — заорал Ржавый, отступая. — Убей его!

Здоровяк, всё это время стоявший неподвижно, издал низкий, утробный рык и двинулся на Кая. Его шаги были тяжёлыми и медленными, но в них была неотвратимость — как у грузового поезда, который не может свернуть с рельсов. Кай понимал, что в прямом столкновении у него нет шансов. Немой весил раза в два больше его, и его кулаки, даже без всякой магии, могли размозжить голову одним ударом. Но у Кая было преимущество — он был быстрее. И у него был кинжал.

Он отступил, уходя от первого удара. Кулак Немого рассёк воздух в паре сантиметров от его лица, и Кай почувствовал, как ветер от этого удара обдал его щёку. Он сделал ещё шаг назад, потом ещё, заманивая противника в узкую часть проулка, где у того не было бы пространства для разворота. Немой, ослеплённый яростью и действием «Плакальщика», шёл за ним. Его лицо, покрытое сеткой багровых сосудов, было пустым и бессмысленным — лицом человека, который уже не осознавал себя. Кай вспомнил Ларса. Вспомнил, как тот умолял помочь ему, как его тело разрушалось под действием «Плакальщика». Вспомнил, как он умер — не от руки инквизитора, а от того, что его магические каналы перегорели. Немой был таким же. Жертвой. Но сейчас у Кая не было времени на жалость.

Он нырнул под второй удар, и его кинжал, описав короткую дугу, вонзился Немому в бедро. Лезвие вошло глубоко, и здоровяк взревел от боли — низко, утробно, как раненый зверь. Он попытался схватить Кая левой рукой, но промахнулся, и его пальцы сомкнулись на пустоте. Кай выдернул кинжал и отскочил в сторону. Кровь — тёмная, почти чёрная, смешанная с багровыми искрами — хлынула из раны, заливая асфальт. Немой пошатнулся и рухнул на колено, прижимая руку к бедру. Его лицо, ещё недавно бессмысленное, исказилось от боли.

Ржавый, видя, что его план рушится, снова вскинул жезл. Но теперь Кай не убегал. Он шёл на него — быстрым, решительным шагом, сжимая кинжал в руке. Его лицо, освещённое багровым светом жезла, было спокойным и сосредоточенным. Он не чувствовал страха. Не чувствовал злости. Он чувствовал только холодную, ясную решимость — ту самую, которая заставляла его идти вперёд, даже когда всё было против него.