Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 5. (страница 6)

Анна прижала планшет к груди и кивнула. Она больше ничего не сказала — просто стояла и плакала, глядя, как мы уходим в Пустошь.

Мы уходили, не оборачиваясь. Но я чувствовал её взгляд на своей спине — тёплый, благодарный, полный слёз. И это чувство было странным. Не человеческим теплом — я разучился его воспринимать. Но чем-то иным. Чем-то, что напоминало... надежду? Или, может быть, просто осознание того, что мы оставили после себя не только страх.

— Ты дал им своё наследие, — сказала Лера, когда «Ковчег-7» скрылся за горизонтом. — Свои знания. Свои протоколы. Это... щедро.

— Это эффективно, — ответил я. — Анна — компетентный врач. Она сможет использовать мои методы, чтобы спасать жизни. А это значит, что моя функция продолжится даже без моего присутствия. Хирургия не умрёт. Она распространится, как вирус. Как инфекция. Как новая форма жизни.

— Как мы, — добавила Лера.

— Как мы.

Она взяла меня за руку, и мы пошли дальше — в Пустошь, в неизвестность, в будущее, которое мы сами создадим. Два хищника. Одна цель. Бесконечная свобода.

И где-то в глубине моего сознания Система обновила последний параметр:

[ПЕРЕДАЧА ЗНАНИЙ: ЗАВЕРШЕНА. ПОЛУЧАТЕЛЬ: НОСИТЕЛЬ «АННА», ВРАЧ ПОСЕЛЕНИЯ «КОВЧЕГ-7». ПРОГНОЗ: ВЫЖИВАЕМОСТЬ ПОСЕЛЕНИЯ ПОВЫСИТСЯ НА 35%.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: ДАННОЕ ДЕЙСТВИЕ НЕ ПРИНЕСЛО ТАКТИЧЕСКОЙ ВЫГОДЫ НОСИТЕЛЮ. ПРИЧИНА ДЕЙСТВИЯ: НЕИЗВЕСТНА. ВОЗМОЖНО, ОСТАТОЧНАЯ ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ.]

Я закрыл интерфейс. Остаточная человечность. Тридцать один процент. Меньше трети. Но достаточно, чтобы сделать что-то правильное. Что-то, что не имело тактического смысла, но имело смысл иной — тот самый, который анатомия не могла идентифицировать, но который всё ещё пульсировал где-то в глубине моей груди, между двумя сердцами.

И я был... не рад. Я разучился радоваться. Но я был удовлетворён. Потому что впервые за долгое время я сделал что-то не как Некромант, а как врач. И это было правильно.

---

Конец тридцать первой главы.

Глава 32: Аномалия

Хирургия учит нас, что некоторые вещи невозможны. Мёртвое не оживает. Рубцовая ткань не проводит нервные импульсы. Вирус, созданный для стерилизации всего живого, не оставляет шансов на продолжение рода. Это аксиомы, на которых строится моя работа — и моё существование. Я мёртв. Я функционирую благодаря некротической энергии и механизмам, которые заменяют жизненные процессы. Мои клетки не делятся. Моя ДНК — повреждённый архив, непригодный для репликации. Мой ихор, циркулирующий по сосудам, токсичен для любой живой ткани, не адаптированной к некротическому симбиозу.

И Лера. После трансплантации нейро-спинального комплекса Сестры её организм перестроился. Он больше не был полностью человеческим. Он стал симбиотическим — наполовину живым, наполовину функционирующим по законам некротической энергии. Её иммунная система, подавленная имплантом, не атаковала чужеродные ткани. Её кровь теперь несла в себе микроскопические частицы ихора — того самого, что я ввёл ей во время свадебного ритуала. Мы были единым организмом, разделённым на два тела. И этот организм был бесплоден по определению. Так говорила Система. Так говорила логика. Так говорила сама природа вещей.

Но природа, как выяснилось, ошибалась.

---

Часть 1: Невозможный симптом

Пустошь встретила нас тишиной. Той особенной, глубокой тишиной, которая наступает после того, как эпидемия выжигает всё живое, а выжившие твари расползаются по норам зализывать раны. Мы шли уже шестнадцать часов, удаляясь от «Ковчега-7» на восток, в сторону «Прометея». Местность вокруг была плоской, изрытой воронками и усеянной остовами мёртвых машин. Солнце — бледное, размытое, словно кто-то протёр небо грязной тряпкой, — клонилось к закату. Мы решили остановиться на ночлег в развалинах старой автозаправочной станции.

Санитар-2-Бегун замер у входа, перейдя в режим патрулирования. Его гидравлические ноги, которые я починил после прошлого боя, работали безупречно. Пульс обнюхал помещение, фыркнул на запах старого бензина и плесени и улёгся в углу, положив голову на лапы. Его жёлтые глаза следили за мной — он всегда следил за мной, когда чувствовал, что я собираюсь проводить диагностику. За последние недели между нами установилась связь, которая была глубже, чем между человеком и собакой. Он был моим фамильяром. Частью моей сети. И он чувствовал то, что чувствовал я.

Лера сидела на перевёрнутом ящике из-под масла и рассеянно смотрела в темноту за разбитым окном. Она выглядела... странно. Не уставшей — она редко уставала после трансплантации. Но какой-то отстранённой. Её лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, было слегка напряжённым. Её левая рука лежала на животе — жест, которого я раньше за ней не замечал.

— Диагностика, — произнёс я, активируя имплант-глаз. — Проверка витальных функций после длительного перехода.

— Я функционирую, — ответила она, не оборачиваясь. — Нет необходимости.

— Есть необходимость. Твоё сердцебиение на восемь процентов выше нормы в течение последних трёх часов. Частота дыхания увеличилась на пять процентов. Мышечный тонус снижен на два процента. Это отклонения от твоей обычной стабильности.

— Ты следишь за моими показателями с точностью до процента? — в её голосе промелькнуло что-то похожее на иронию. — Это... мило. В твоём понимании.

— Это моя функция.

Я подошёл и встал рядом с ней. Имплант-глаз уже транслировал мне данные, и первичный анализ не показывал никаких критических отклонений. Нейро-спинальный комплекс функционировал на девяносто семь процентов эффективности. Сердцебиение — учащённое, но ритмичное. Гормональный фон — слегка изменён, но это можно было списать на физическую нагрузку или стресс после изгнания из «Ковчега-7».

Но что-то было не так. Я чувствовал это через эмпатическую связь — слабое, едва уловимое возмущение, которое не соответствовало ни одной из известных мне сигнатур. Словно в знакомой мелодии появилась новая нота.

— Лера, — сказал я, — сними куртку. Мне нужно провести более детальное сканирование.

Она повернулась ко мне. Её глаза, карие и обычно холодные, как отполированный янтарь, смотрели на меня с выражением, которое я не мог идентифицировать. Настороженность? Любопытство? Или что-то более глубокое — то, что она почти утратила после операции, но что иногда пробивалось сквозь её новую личность?

— Ты чувствуешь это? — спросила она.

— Что именно?

— Не знаю. — Она снова положила руку на живот. — Здесь. Что-то... тёплое. Очень слабое. Почти незаметное. Но оно есть. Уже несколько дней. Я думала, это фантомные ощущения. Нейро-спинальный комплекс иногда создаёт ложные сигналы.

— Когда ты впервые заметила это?

— Четыре дня назад. Утром. Сразу после пробуждения. — Она отвела взгляд. — Я не сказала тебе, потому что... это казалось неважным. Нерелевантным. Ты был занят операциями в «Ковчеге». Я не хотела отвлекать тебя.

— Ты никогда не отвлекаешь меня. — Я присел перед ней на корточки и активировал имплант-глаз на полную мощность. — Сними куртку. И рубашку. Мне нужен прямой контакт.

Лера молча подчинилась. Она сняла куртку, затем — тонкую армейскую рубашку, которую носила под ней. Её тело, покрытое шрамами, было обнажено до пояса. Я видел каждый из этих шрамов — я знал их наизусть. Тонкая белая линия на левом бедре. Грубый рубец на правом плече от кислотного ожога. Длинный, аккуратный шов вдоль позвоночника — дважды: первый раз после удаления «Поводка», второй — после имплантации нейро-спинального комплекса. И свежий шов на левой ладони — от нашего свадебного ритуала.

Я положил руку на её живот. Моя ладонь была холодной — как всегда, — и Лера слегка вздрогнула от прикосновения. Но не отстранилась. Её кожа была тёплой, живой, и под ней, глубоко в тканях, пульсировало что-то, что мой имплант-глаз начал распознавать.

Это было сердцебиение.

Не её. Не моё. Третье.

Очень слабое, очень быстрое — около ста сорока ударов в минуту. Оно было спрятано глубоко в её тазу, за слоями мышц и жировой ткани, но оно было там. Я отчётливо видел его в спектре имплант-глаза — крошечная, пульсирующая точка, которая излучала тепло и электромагнитные волны. Вокруг этой точки формировалась сеть кровеносных сосудов, слабая, но уже функциональная. Эмбриональная плацента.

— Система, — произнёс я вслух, — полный анализ биологической сигнатуры в брюшной полости носителя «Лера». Идентификация объекта.

Интерфейс вспыхнул перед моим внутренним взором. Данные начали обрабатываться — быстрее, чем обычно. Затем — пауза. Задержка в три десятых секунды, которая показалась мне вечностью. И затем — ответ:

[АНАЛИЗ ЗАВЕРШЁН. ОБНАРУЖЕН БИОЛОГИЧЕСКИЙ ОБЪЕКТ В МАТКЕ НОСИТЕЛЯ «ЛЕРА». ХАРАКТЕРИСТИКИ: ЭМБРИОН. СРОК РАЗВИТИЯ: 4-5 НЕДЕЛЬ. СЕРДЕЧНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ: ЗАФИКСИРОВАНА. КЛЕТОЧНАЯ СТРУКТУРА: АНОМАЛЬНАЯ.]

[ПРОИСХОЖДЕНИЕ ОБЪЕКТА: НЕ УСТАНОВЛЕНО. ГЕНЕТИЧЕСКИЙ МАТЕРИАЛ НЕ СООТВЕТСТВУЕТ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ НОРМЕ.]

[КЛАССИФИКАЦИЯ УГРОЗЫ: НЕ ОПРЕДЕЛЕНА.]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ДАЛЬНЕЙШИЙ АНАЛИЗ.]

Я перечитал последнюю строку трижды. Затем ещё раз. Моя правая рука, которая всё ещё лежала на животе Леры, начала дрожать. Не от слабости — от осознания.

— Лев? — голос Леры прозвучал глухо, словно издалека. — Что показывает диагностика?

Я не ответил. Я не мог ответить. Мой мозг, заточенный под анализ и принятие решений, вошёл в состояние, которое можно было классифицировать только как «перегрузка». Данные поступали, но я не мог их обработать. Они противоречили друг другу. Они противоречили всему, что я знал. Они противоречили самим основам биологии.