Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 4. (страница 5)

Майя, тоже в халате и маске, стояла у инструментального столика и нервно перебирала пальцами край перчатки. Она никогда не ассистировала на таких сложных операциях — максимум, что ей доводилось делать, это подавать инструменты при перевязке ран. Но сейчас у меня не было выбора. Лера не могла ассистировать — она лежала на операционном столе. Аякс не имел медицинских навыков. А моя правая рука всё ещё дрожала, хотя и меньше, чем раньше. Мне нужен был кто-то, кто подаст инструменты и будет следить за витальными показателями. Майя была единственным вариантом.

— Ты справишься, — сказал я ей, хоть она и не спрашивала. — Твоя задача проста: подавать инструменты, когда я их называю, и докладывать о любых изменениях на мониторах. Я буду говорить медленно. Если что-то пойдёт не так, я скажу тебе, что делать.

— Я справлюсь, — ответила она, хотя её голос дрожал. — Я... я не подведу.

— Я знаю. — Я повернулся к Лере, которая лежала на операционном столе лицом вниз. Её позвоночник был обнажён — я уже ввёл местную анестезию в область поясницы, и она не чувствовала поверхностных прикосновений. Но глубокие ткани, нервные корешки, сам спинной мозг — их нельзя было обезболить полностью. Ей предстояло пройти через несколько часов боли. И она знала это.

— Ты готова? — спросил я, наклоняясь к её уху.

— Готова. — Её голос был спокойным, но я чувствовал, как её сердце бьётся с частотой сто десять ударов в минуту. — Я доверяю тебе. Начинай.

Я выпрямился, активировал имплант-глаз и взял скальпель.

— Начинаем. Майя, первый разрез — от L1 до L5. Скальпель номер четыре.

Майя вложила скальпель в мою правую руку. Дрожь в пальцах была едва заметной, но я компенсировал её, используя левую руку с когтем как стабилизатор. Я сделал разрез — длинный, ровный, вдоль остистых отростков поясничных позвонков. Кожа разошлась, обнажая подкожную клетчатку. Кровь выступила — яркая, алая, живая.

— Салфетку.

Майя подала салфетку. Я промокнул кровь и продолжил. Слой за слоем — подкожная клетчатка, поверхностная фасция, паравертебральные мышцы. Я работал медленно, но уверенно, раздвигая ткани расширителями и фиксируя их зажимами. Каждое движение было выверенным, каждое прикосновение — точным. Мои руки, холодные и мёртвые, двигались с отточенностью механизма, но я знал, что внутри меня — буря. Я оперировал Леру. Снова. Как тогда, в «Горгоне», когда удалял «Поводок». Но тогда я удалял чужеродное. А теперь я собирался вживить чужеродное. И это была совсем другая операция.

— Позвонки обнажены, — доложил я, когда мышцы были раздвинуты в стороны. — Вижу остистые отростки L2-L4. Здесь основные повреждения. Майя, фрезу.

Я взял фрезу — маленькую, высокоскоростную, из трофейного набора «Горгоны», — и начал удалять костные наросты, которые образовались вокруг повреждённых позвонков. Это была рубцовая ткань, которая давила на нервные корешки и усугубляла хромоту Леры. Я срезал её слой за слоем, пока не обнажил спинной мозг — серый, пульсирующий в такт сердцебиению, окружённый защитной оболочкой.

— Твёрдая мозговая оболочка обнажена, — произнёс я. — Теперь самая деликатная часть. Я вскрываю её и добираюсь до нервных корешков. Лера, ты почувствуешь давление. Если будет боль — скажи.

— Поняла, — ответила она, и голос её был напряжённым.

Я сделал микроразрез на твёрдой мозговой оболочке. Спинномозговая жидкость хлынула наружу — прозрачная, слегка желтоватая. Я работал в луже этой жидкости, стараясь не повредить нежные нервные структуры, которые лежали под оболочкой. Имплант-глаз показывал их как тончайшие светящиеся нити, каждая из которых отвечала за определённую функцию. Одни управляли движением левой ноги. Другие — чувствительностью. Третьи — рефлексами. Я должен был не просто удалить рубцы. Я должен был сохранить всё, что ещё функционировало, и подготовить почву для трансплантата.

— Рубцовая ткань иссечена, — сказал я через некоторое время. — Повреждённые нервные корешки освобождены. Теперь — трансплантат.

Я отложил инструменты и подошёл к контейнеру с нейро-спинальным комплексом. Он всё ещё пульсировал — живой, активный, ждущий. Я извлёк его из раствора, и в спектре имплант-глаза он светился, как серебристая молния, застывшая во времени. Осторожно, стараясь не повредить тончайшие нервные волокна, я поднёс его к открытому позвоночному каналу Леры.

— Майя, держи расширители. Не давай им смещаться.

Майя схватилась за ручки расширителей, и её руки дрожали, но она держала. Я начал вводить нейро-спинальный комплекс в позвоночный канал. Это была самая сложная часть операции. Комплекс нужно было уложить точно вдоль повреждённого участка спинного мозга, так чтобы его нервные окончания совпали с нервными корешками Леры. Миллиметр в сторону — и она могла потерять чувствительность в ноге. Или контроль над мочевым пузырём. Или способность дышать самостоятельно.

Я вёл комплекс медленно, контролируя каждое движение через МРТ в реальном времени, которое Аякс транслировал на монитор. Вот он коснулся нервного корешка L3. Вот скользнул вдоль L4. Вот вошёл в подготовленное мною ложе, где раньше была рубцовая ткань. Идеально.

— Позиционирование завершено, — выдохнул я. — Теперь — сращивание.

Я взял нейро-сращивающие иглы и начал подсоединять нервные окончания комплекса к нервным корешкам Леры. Каждое соединение требовало невероятной точности. Я работал обеими руками — левой с когтем, которая фиксировала комплекс на месте, и правой, которая делала микроскопические швы. Дрожь в правой руке усилилась от напряжения, но я подавил её усилием воли. Я не мог ошибиться. Не сейчас. Не с ней.

— Первый корешок подключён, — произнёс я через несколько минут. — L2. Левая нога. Лера, ты чувствуешь что-нибудь?

— Покалывание, — ответила она, и в её голосе было удивление. — Очень слабое. Но я чувствую.

— Хорошо. Это значит, что сигнал проходит.

Я продолжил. L3 — подключён. L4 — подключён. L5 — подключён. С каждым подсоединённым корешком Лера сообщала о новых ощущениях: покалывание в бедре, тепло в икре, лёгкое сокращение мышц стопы. Нейро-спинальный комплекс работал. Сигналы от её мозга проходили через трансплантат и достигали мышц. Это был успех — предварительный, но всё же успех.

— Последний корешок, — сказал я, поднося иглу к финальному нервному окончанию. — S1. Контроль над стопой и пальцами ноги. Если он подключится правильно, ты сможешь шевелить пальцами.

— Подключай.

Я сделал последний стежок. И в этот момент всё пошло не так.

Тело Леры выгнулось дугой с такой силой, что ремни, фиксировавшие её, лопнули. Майя вскрикнула и отшатнулась, выпуская расширители. Монитор витальных показателей взвыл тревожным сигналом: пульс подскочил до ста восьмидесяти, давление упало, электрическая активность мозга стала хаотичной. Я схватил Леру за плечи и прижал к столу, но она продолжала биться в конвульсиях, и её спина, которую я только что оперировал, изгибалась под неестественными углами.

— Что происходит?! — закричала Майя.

Я активировал имплант-глаз на полную мощность и увидел то, что не мог видеть раньше. Нейро-спинальный комплекс, который до этого был пассивным, внезапно активировался. Его нервные окончания, которые я только что подсоединил к нервным корешкам Леры, начали самостоятельно генерировать сигналы. Они пульсировали в хаотичном ритме, не подчиняясь ни мозгу Леры, ни моей паразитической сети. Они жили своей жизнью — и эта жизнь была агрессивной, захватнической, враждебной.

Комплекс пытался взять контроль.

— Аякс, держи её! — рявкнул я, и он бросился к столу, прижимая плечи Леры к металлической поверхности. — Майя, седативное! Пять кубиков пропофола, быстро!

Майя дрожащими руками набрала препарат и ввела его в катетер на руке Леры. Через несколько секунд конвульсии начали затихать. Но нейро-спинальный комплекс не успокаивался — его сигналы по-прежнему были хаотичными, и я видел, как они распространяются по нервной системе Леры, пытаясь подчинить её себе.

Я понял, что произошло. «Наследие» Сестры было не просто куском нервной ткани. Это была боевая система, разработанная для децентрализованного управления — та самая, которая делала Сестру такой опасной в бою. Она не была пассивным инструментом. Она была активным симбионтом, который привык доминировать над организмом носителя. И теперь, будучи подключённой к нервной системе Леры, она пыталась сделать то же самое.

— Ты не получишь её, — прошептал я, и моя паразитическая сеть завибрировала от переполнявшей меня ярости. — Ты слышишь? Ты не получишь её.

Я положил левую руку с когтем на позвоночник Леры — туда, где под кожей пульсировал нейро-спинальный комплекс, — и закрыл глаза. Я не собирался атаковать его некротической энергией. Это могло повредить нервную систему Леры. Вместо этого я использовал эмпатическую связь.

Через нашу связь, которая всегда была открыта между нами, я начал передавать не атаку — а память. Образы. Чувства. Воспоминания. То, что делало Леру Лерой. То, что не могло принадлежать никому другому. Операция в тоннелях, когда я обещал ей, что она будет ходить. Её руки, которые зашивали мою спину, когда я был беспомощен после кислотного ожога. Запах спирта и хлоргексидина в бункерной операционной. Её смех — тот самый, который я не слышал уже много дней, но который был вплетён в саму ткань моего сознания. Её слова: «Ты всё ещё здесь. Ты всё ещё мой врач». Её прикосновение — тёплое, живое, настоящее, — когда она касалась моей холодной щеки и не отдёргивала руку.