Юрий Драздов – Колыбель титана (страница 20)

Кай попытался не думать о Стертом. Но чем больше он старался, тем яснее видел его образ. Фигура без лица, идущая за ним по пятам. Руки, которые тянутся к Книге. Голос, который шепчет его имя.

Он ускорил шаг. Улицы сужались, расширялись, исчезали, появлялись снова. Город дышал, жил, менялся. И в этом изменении Кай чувствовал присутствие Стертого. Он был здесь. Он был рядом. Он ждал.

Кай остановился на перекрестке. Четыре дороги вели в разные стороны, и каждая казалась одинаково опасной. Он закрыл глаза, пытаясь увидеть нити. Они были. Но какие? Тонкие, рваные, дрожащие. Они вели из будущего в прошлое, и Кай не мог понять, какая из них правильная.

Он открыл Книгу.

Страницы были пустыми, как в первый раз. Но когда он провел пальцами по бумаге, на ней начали проступать образы. Не слова – картины. Будущее. Кай видел себя, идущего по улице, которая была такой же, как эта, но другой. Он видел тень, которая следовала за ним. Он видел момент, когда тень настигала его, и Книга падала на землю, и свет в ней гас.

Он перевернул страницу. Другое будущее. Он сворачивает налево, в переулок, который ведет к набережной. Там его ждет Стертый, стоящий у воды, неподвижный, как статуя. Кай проходит мимо, и Стертый не двигается. Он не видит его. Или не хочет видеть.

Кай перевернул еще одну страницу. Третье будущее. Он сворачивает направо, в тупик, из которого нет выхода. Стертый идет за ним, его шаги – единственный звук в городе, где время забыло, как оно течет. Кай прижимается к стене, и Книга в его руках светится ярче, чем когда-либо. Стертый проходит мимо, не замечая его. Книга спрятала его. Сделала невидимым.

Кай закрыл Книгу. Три варианта. Три будущих. Три способа пройти через город. Но только один из них был правильным. Только один вел к нулевой точке. Только один оставлял его в живых.

Он посмотрел на перекресток. Налево – набережная. Направо – тупик. Прямо – улица, где тень настигает его. Он выбрал направо.

Тупик был узким, темным, заваленным мусором, который помнил времена, когда был чем-то другим. Кай шел осторожно, стараясь не шуметь. Книга в его руках светилась ровным золотым светом, и в этом свете тени казались длиннее, чем должны быть.

Он дошел до конца тупика – глухой стены, покрытой граффити, которые были старыми, доразрывными, но все еще яркими. Кай прижался к стене, чувствуя, как холод камня проникает сквозь куртку. Книга пульсировала в его руках, как второе сердце.

Шаги раздались через минуту. Или через час. Кай не мог сказать. В этом городе время не имело значения. Шаги были тяжелыми, медленными, как у человека, который забыл, зачем он идет, но продолжает идти, потому что не знает, как остановиться.

Стертый вошел в тупик.

Кай не мог разглядеть его лица. У него не было лица. Была гладкая поверхность, как у тех, кого Голод стер полностью. Но на этой поверхности были следы – тонкие линии, которые складывались в формулу. Ту самую, что была на пальцах Кая. Ту, что описывала условие, при котором физика перестает быть обязательной.

Стертый остановился в двух шагах от Кая. Его голова повернулась – сначала в одну сторону, потом в другую. Он искал. Он чувствовал. Он знал, что Кай здесь. Но не видел. Книга прятала его, делала невидимым для того, у кого не было глаз.

Стертый стоял долго. Кай не дышал. Он сжимал Книгу так сильно, что костяшки пальцев побелели. Формула на его пальцах светилась в такт Книге, и этот свет был единственным, что отделяло его от смерти.

Потом Стертый развернулся и ушел. Его шаги затихли, растворились в шуме города, который помнил будущее и забывал прошлое.

Кай выдохнул. Он не заметил, что задержал дыхание. Книга в его руках погасла, стала просто книгой – старой, потрепанной, но живой. Он прижал ее к груди и закрыл глаза.

– Ты жив, – сказал голос за спиной.

Кай обернулся. Старик стоял у входа в тупик, его лицо было спокойным, но в глазах – тех, что были колодцами без воды – Кай видел что-то новое. Удивление.

– Я жив, – сказал Кай.

– Я помнил, что ты умрешь. Я помнил это так же ясно, как помню, что сейчас ты стоишь передо мной. Но ты не умер. Ты изменил будущее.

– Книга показала мне другой путь.

– Книга показала тебе возможность. Ты выбрал ее. И будущее изменилось. – Старик покачал головой. – Я не думал, что это возможно. Здесь, в этом городе, будущее всегда было таким же твердым, как прошлое. Но ты сделал его мягким. Ты сделал его выбором.

– Это не я. Это Книга.

– Книга – это инструмент. Выбор делаешь ты. Ты выбрал жить. Ты выбрал идти дальше. Ты выбрал быть. И реальность подчинилась.

Кай посмотрел на свои руки. Формула на пальцах была ярче, чем раньше. Она пульсировала в такт его сердцу, и в этой пульсации он чувствовал что-то новое. Силу. Не ту, которая подчиняет реальность. Ту, которая позволяет выбирать.

– Стертый ушел? – спросил он.

– Ушел. Но он вернется. Он будет идти за тобой до конца. Пока ты не дойдешь до нулевой точки. Пока ты не войдешь в Колыбель.

– А потом?

– Потом либо ты исчезнешь, либо он. В этом городе я помню, что ты умрешь. Но ты уже показал мне, что моя память не абсолютна. Может быть, ты покажешь мне, что я ошибался.

Старик улыбнулся. В его улыбке было что-то, что Кай не мог назвать. Надежду? Или ее отсутствие? В этом городе трудно было отличить одно от другого.

– Как мне выйти из города? – спросил Кай.

– Иди к набережной. Там есть мост. Он ведет к материку. Но будь осторожен – на мосту время течет так, как течет в обычном мире. Это может сбить с толку. После города, где время идет вспять, нормальное время кажется безумием.

– Я справлюсь.

– Я знаю. – Старик посмотрел на небо, которое было одновременно серым и золотым. – Ты справишься. Я помню.

Он повернулся и ушел, оставив Кая одного в тупике, где тени были длиннее, чем должны быть, а стены помнили слова, которые никто не произносил.

Набережная была пуста. Нева стояла, не двигаясь, как замерзшая, но льда не было. Вода была гладкой, как зеркало, и в этом зеркале Кай видел не свое отражение – будущее. Он видел себя, идущего по мосту. Он видел Марию и Цефея, ждущих на другом берегу. Он видел дорогу, которая вела к нулевой точке.

Но он видел и другое. Эйру, сидящую на крыше, окруженную пламенем. Ее лицо было спокойным, но глаза – ее глаза были полны страха. Она ждала. Она знала, что он идет. Она боялась, что он не успеет.

Кай отвернулся от воды. Нельзя смотреть в будущее слишком долго. Оно может затянуть, как затягивает сон, из которого не хочешь просыпаться.

Они вышли на окраину Васильевского острова, когда солнце – или то, что заменяло солнце – стояло в зените. Кай чувствовал, как время вокруг него начинает меняться, как воздух перед грозой. Город за их спинами был тихим, но эта тишина была не покоем – ожиданием. Город ждал. Он знал, что они уходят, и не хотел их отпускать.

– Быстрее, – сказал Цефей, оглядываясь на дома, которые начинали двигаться. Не рушиться – двигаться. Они смещались, перестраивались, загораживая улицы, по которым они пришли. Город закрывался, как раковина, которая решила, что ей больше не нужно показывать свое содержимое миру.

Кай ускорил шаг. Дорога, которую он видел в своей памяти, вела к разрыву в городской стене – месту, где время было тоньше, чем где-либо. Там, за этим разрывом, начиналась пустошь, а за пустошью – коллайдер.

– Стойте, – сказала Мария, останавливаясь.

Кай обернулся. Она смотрела на один из домов, стоящий в стороне от дороги. Дом был маленьким, двухэтажным, с облупившейся штукатуркой и выбитыми окнами. Но в одном из окон, на втором этаже, горел свет. Не электрический – другой. Золотистый, теплый, как свет от камина в зимний вечер.

– Что там? – спросил Кай.

– Я не знаю, – ответила Мария. – Но я чувствую… что-то. Кого-то. Кто-то там есть.

– Это ловушка, – сказал Цефей. – Город создает иллюзии, чтобы задержать нас. Мы должны идти.

– Нет, – сказала Мария. – Это не иллюзия. Я знаю этот свет. Я видела его раньше. В Библиотеке. В тот день, когда Кай вернул мне имя.

Кай посмотрел на окно. Золотистый свет пульсировал, как сердцебиение. Он чувствовал знакомые вибрации – не Книги, не формулы на пальцах. Что-то другое. Что-то, что было связано с тем, что он отпустил. С теми, кого он спас. С теми, кого он помнил.

– Я должен войти, – сказал Кай.

– Это опасно, – предупредил Цефей. – Если город заманит нас внутрь, мы можем не выйти. Время здесь слишком нестабильно. Мы можем застрять в петле, забыть, кто мы, или стать частью города, как тот старик.

– Я знаю. Но если там кто-то есть – кто-то, кого я помню – я должен помочь. Как помог Марии. Как помог тем теням.

Кай подошел к дому. Дверь была приоткрыта, и из щели тянулся тот же золотистый свет. Он толкнул дверь, и она открылась без скрипа, без сопротивления – как открывается дверь, которая ждала, что ее откроют.

Внутри было тепло. Не та теплота, которая бывает от печки или от солнца – другая. Теплота памяти. Теплота того места, где когда-то жили люди, любили, ссорились, мирились, растили детей. Дом помнил все это, и эта память согревала его, как согревает кровь тело.

Кай прошел в прихожую, потом в гостиную. Мебель была старой, доразрывной – диван с выцветшей обивкой, кресло-качалка, книжный шкаф, полный книг. На стенах висели фотографии – черно-белые, пожелтевшие, с лицами, которые смотрели на Кая с надеждой и грустью. Люди, которые жили здесь до Разрыва. Люди, которые исчезли или стали чем-то другим.