Юрий Дмитриев – Эти три года. (страница 6)
Советское правительство предложило Риду роскошные по тому времени условия; номер в гостинице, пропуск в специальную столовую. Нет! Он будет жить как все; голодать и мерзнуть, собирать утиль и ходить на субботники, а главное — он будет писать статьи в газеты и журналы, работать в Коминтерне и копить материал для новой книги.
И он работает, пишет, ездит по стране, встречается и разговаривает с сотнями людей, расспрашивает их, сам часто выступает, рассказывая об Америке.
Рид знает, сколько горя принесли советскому народу американские интервенты. Но в Соединенных Штатах Рид рассказывал правду о Советской России. Теперь он рассказывает правду об Америке, об американском народе, который, как и русские, не хочет войны, не хочет крови.
Рид говорил правду: в это время в Соединенных Штатах разразилась стачка, которой еще не видала Америка, — бастовали почти четыреста тысяч сталелитейщиков. Забастовка охватила 50 городов.
Правители Соединенных Штатов объявили войну своему народу. Над Америкой прокатился клич: «Наполняйте тюрьмы!» И тюрьмы наполнились: конгресс принял законы военного времени, были арестованы тысячи рабочих.
Судили товарищей Рида. А американские газеты кричали, что сам Рид укрылся за спинами большевиков.
Что ж, надо снова ехать в Штаты. Надо выступать на суде. Дело стоит того, Джек, даже если тебя ждет каторга!
Попытка перейти границу в Латвии не удалась. Решил пройти через Швецию. В дороге его арестовали финские власти.
Случайность? Возможно. Предательство? Тоже не исключено. Но скорее всего другое. Американский консул знает об аресте Рида, но молчит. А может быть, он уже сказал свое слово чуть раньше, когда Рид еще был на свободе? Да, скорее всего. Консул молчит, хотя должен был именно сейчас вмешаться, сейчас, когда Рида бросили в сырой каменный мешок, когда он вдруг «исчез».
Исчез журналист Джон Рид. Вместо него появился заключенный № 42. В финской тюрьме долго он не выживет — слишком тяжелы условия. О заключенном № 42 никто не пожалеет, за него никто не заступится. И журналист Джон Рид уже никогда не будет беспокоить американские власти. Это точно рассчитанное убийство.
Но нет! Рид должен жить. Этого требуют финны и американцы, русские и шведы — они узнали о заключенном № 42, они протестуют! И американские власти вынуждены начать какие-то действия. Но самые активные, самые энергичные меры для спасения Джона Рида предпринимает Советское правительство, Ленин. Финские власти потребовали в обмен на Рида двух арестованных в России контрреволюционных профессоров.
— За Рида можно отдать целый университет, — сказал тогда Ильич.
Рид вернулся в Россию. И сразу ринулся в самую гущу событий. А события здесь нарастали с каждым днем. Еще шла война, но уже готовился II конгресс Коминтерна, съезд народов Востока… Рид хотел быть всюду, все увидеть, обо всем написать, рассказать всему миру…
И вдруг — тяжелая болезнь. И 17 октября — за пять дней до тридцатичетырехлетия — смерть.
О книге Джона Рида «10 дней, которые потрясли мир» Владимир Ильич Ленин писал:
«Я от всей души рекомендую это сочинение рабочим всех стран. Эту книгу я желал бы видеть распространенной в миллионах экземпляров и переведенной на все языки, так как она дает правдивое и необыкновенно живо написанное изложение событий, столь важных для понимания того, что такое пролетарская революция, что такое диктатура пролетариата».
Рабочие шахт Колорадо купили все экземпляры этой книги, привезенной в их штат. Американские добровольцы батальона имени Линкольна, сражавшиеся против фашистов в Испании, привезли с собой эти книги.
Эту книгу до сих пор ненавидят правители Соединенных Штатов. Еще бы! До сих пор американские газеты клевещут на русскую революцию. Но у американцев есть свидетельство — Джон Рид!
Альберт Рис Вильямс писал о своем друге:
«Джон Рид лежит в единственном во всем мире месте, где ему хотелось лежать, — на площади у кремлевской стены».
Здесь его похоронили 24 октября 1920 года,
Но он жив в сегодняшней Америке. Жив в героических делах американских коммунистов, в отважной борьбе лучших сынов Америки за мир, в добрых делах американского народа.
ПИСАТЕЛЬ ВИЛЬЯМС РИС,
ПРОФЕССОР КУЦ
И РЯДОВОЙ ХИГГИНС
Гудки ворвались в морозную февральскую ночь 1918 года и сразу наполнили ее тревогой. Люди вскакивали с постелей, выбегали из домов, прислушиваясь, будто стараясь найти ответ в этих гудках — что же случилось?
Но гудки не давали ответа — они плыли над городом, тревожные, зловещие, плыли низко, как тяжелые грозовые тучи. Гудел Путиловский и Ижорский, гудели паровозы на Николаевском, Варшавском, Финляндском вокзалах, гудели заводы пролетарской Выборгской стороны.
Люди торопливо одевались, шли на заводы, в райкомы, к Смольному. И не успели еще умолкнуть гудки, как десятки рабочих отрядов уже двинулись по улицам красного Питера. Выступали из казарм поднятые по тревоге воинские части. Уже началась запись добровольцев в Красную гвардию.
В эти тревожные февральские дни 1918 года, когда немецкие войска, нарушив перемирие, двинулись на Петроград, сотни новых добровольцев вступили в красногвардейские отряды. Плечом к плечу стали пожилые рабочие и совсем юные пролетарии, а рядом с ними, то и дело поправляя такие неудобные для военных занятий шляпы и пенсне, учились стрелять лучшие представители интеллигенции, принявшие революцию с первых дней ее существования.
И поэтому никого не удивило, что в одном из красногвардейских отрядов появился высокий черноволосый человек в хорошо сшитом костюме и в меховой куртке. Не удивил красногвардейцев и сильный акцент, с которым разговаривал этот человек. Петроград — город интернациональный, в нем можно встретить представителя любого народа.
Но красногвардейцы, конечно, очень удивились бы, узнав, что в их рядах известный американский писатель. Позднее он напишет страстные книги об Октябре и людях Октября, книги о Ленине, с которым много раз встречался. Позже он станет пропагандистом и верным защитником Советского государства за рубежом. Но это будет позже. А в те февральские дни писатель Альберт Рис Вильямс стал на защиту республики с винтовкой в руках.
Через несколько дней в казарму пришел взволнованный командир отряда и сообщил, что красногвардейца Вильямса просит срочно прибыть в Смольный Владимир Ильич Ленин.
А 24 февраля 1918 года в газете «Правда» было опубликовано воззвание, подписанное американцами Альбертом Вильямсом, Самуэлем Агурским и Ф. Нейбутом.
«В эту страшную мировую войну всей демократии угрожала опасность, интернациональные силы были разрознены и рабочий класс повсюду скован империалистами всех стран. Из всеобщей тьмы внезапно запылал свет русской революции, пробуждая великие надежды человечества. Советская власть сделала героическое усилие положить конец войне и удержать факел цивилизации от потопления в море крови…
Наш долг принять участие в борьбе за сохранение Петрограда. Сейчас формируется особая часть из всех говорящих по-английски людей… Всех… коим дороги интересы русской революции, просят присоединиться к этому отряду».
Американские и английские революционеры откликнулись на призыв — они приходили в Мариинский дворец, в маленькую комнату на третьем этаже, чтобы записаться в интернациональный отряд и стать бойцами только что организованной Красной Армии.
Но приходили не только революционеры.
…Вильямс смотрел на бойцов интернационального англо-американского отряда. Их было 60 человек, пришедших сейчас на стрельбище, чтоб научиться владеть оружием. Да, многие из них еще совсем недавно даже близко не видели винтовки. Как, например, вот тот немолодой уже человек с черной бородой, старательно прицеливающийся в мишень. Борода ему мешает, он крутит головой, виновато оглядывается на инструктора и снова целится.
Профессор Чарльз Куц. Известный в Америке пропагандист толстовского учения. Он и в Россию приехал, чтоб изучить получше толстовцев. Его основной лозунг в жизни — «не убий!». Не убивай никого!
Вильямс знал, что профессор негодует даже тогда, когда слышит об убитой козе, разражается гневной речью по поводу убитого цыпленка. И вдруг он стал солдатом. Что заставило его так поступить? Вильямс давно собирался спросить об этом профессора, да все как-то не получалось.
Раздался выстрел. Куц бросился к мишени с быстротой совсем не пятидесятилетнего человека. И тут же послышался его ликующий крик:
— Есть! Попал!
Радостно сверкая глазами, он подбежал к Вильямсу, размахивая бумажной мишенью.
— Смотрите, Альберт! Попал! В самое яблочко!
— Поздравляю, профессор, — улыбнулся Вильямс, — из вас получается отличный солдат.
— Да! — профессор гордо вскинул бороду. — Получается.
— А как же с толстовством? Ведь «не убий»…
— Да, «не убий»! — перебил Вильямса профессор. — А они хотят убивать. И я не могу оставаться спокойным, когда они хотят убивать, хотят убить величайшее, как я теперь понял, завоевание человечества — русскую революцию.
Он аккуратно сложил мишень, спрятал ее в карман и, неуклюже вскинув винтовку, зашагал по полю.
«Они» — это были войска кайзеровской Германии, «они» — это соотечественники писателя Вильямса и профессора Куца, уже высаживающиеся на севере Советской России, чтобы, как сказал американский генерал Финлесон, «смыть клеймо большевизма с России и цивилизации».