Юрий Дихтяр – Ночной фотограф (страница 51)

– Наверное, – пожимаю плечами, – называйте их как хотите.

Я опустошен, мысли постоянно возвращаются к сцене расправы над «пингвином». Сейчас он вспоминается беззащитным, беспомощным и несчастным. Даже с его ужасающей физиономией и клыками – иглами. Одно дело – убить в драке, в пылу борьбы, в порыве ненависти и злобы. Но убить лежащего и осознающего, что ему пришёл конец, хладнокровно проткнуть деревяшкой, а потом ещё и голову оттяпать. Хотя, встреться я с ним один на один, он бы мне просто башку откусил. И не подавился бы.

Все оправдания – что он был нехороший, убийца проституток, кровосос и нежить, не срабатывают. Работа палача оказалась убийственной для моей совести.

Профессор не умолкая поёт мне дифирамбы, но я не слушаю – мне жутко обидно, что меня вышвырнули из машины, или я сам выпал – не помню уже. Главное, что от меня избавились, ничего не объяснив. Никто ничего мне не объясняет. Мною пользуются и выбрасывают, чтобы поднял кто-то другой, и потом опять выбросил за ненадобностью.

Единственное, что я хочу сейчас – разъяснить ситуацию, кто есть кто и почему меня не оставят в покое. Орешек знаний твёрд, нам расколоть его поможет киножурнал «хочу всё знать». Что мне поможет расколоть орешки?

– Вы заметили, что не было следов? Снег просто девственный. Эта троица совсем не натоптала. Словно висели в воздухе. Я до сих пор не могу поверить, что мне довелось это увидеть. Я понимаю, что вам сейчас не до моих расспросов, но всё же, скажите, за что его убили?

Он заглядывает мне в глаза в ожидании ответа, потрясая заварником.

– Ещё чаю? Чай чудесный – чабрец, мята, лаванда…

– Послушайте, уберите этот бурьян. У вас есть водка?

– Водка? Ах, да, конечно!!! А я, дурак, с этим чаем… Кто ж чаем стресс снимает? Сейчас посмотрю…

Профессор исчезает в лабиринте комнат, кладовых и коридоров.

Мне нужно действовать, внутри меня сжатой пружиной сидят вопросы, которые давят на меня, требуя движения. Достаю мобильник, набираю Звягинцева.

– Да, мать твою. Три часа ночи, – слышу сонный голос. – Что случилось?

– Ты что, спишь?

Матерная ругань оскорбляет мой слух.

– Хватит брюзжать. Просыпайся, у меня хорошая новость для тебя. Убийств палочками больше не будет.

– В смысле?

– Я казнил убийцу.

Звягинцев неприлично долго молчит. Или не проснулся ещё, или новость переваривает. Скорее всего, второе.

– Казнил?

– Да, я проткнул ему сердце и отрезал голову.

– Ты что, пьяный?

– Уже нет и пока ещё нет. Надеюсь, что сейчас буду пьяный.

– Ты где?

– Майор, спи спокойно, кошмар закончился.

Не став слушать майора, выключаю трубу. Заходит сияющий профессор, сжимающий в огромных кулаках четыре бутылки. Каждая начатая, даже можно сказать – недопитая. Ставит всё на стол: коньяк, водка, какая – то мутная жидкость молочного цвета. В каждой бутылке остатки на дне, грамм по сто. Мне должно хватить. Профессор снова исчезает, возвращается с рюмками и двумя апельсинами.

– Отлично, – резюмирую я и выпиваю коньяк прямо из горлышка.

– Вот рюмка…

– К чёрту, – я беру бутылку с водкой и выливаю в себя остатки. Бесцеремонно закуриваю. Очень хорошо. Проблемы легко решаются спиртным. Заливаешь глаза и проблема уже не существует, потому что на неё уже начихать.

– Это что? – Показываю на мутную жидкость. Так выглядит разбавленный водой тройной одеколон. Он становится похожим на молоко.

– Это мастика. Болгарская водка, крепкая, я её решил разбавить, а она побелела…

– Годится, – вливаю в себя мастику, гадкую и вязкую на вкус. Пытаюсь содрать с апельсина шкуру, но руки уже не слушаются и в голове беспорядок. Перед глазами плывёт, кресло, на котором я сижу, раскачивается на волнах коньяка, водки и мастики.

Профессор протягивает мне четвёртую бутылку.

– Дегустация окончена, – выставляю руку в знак протеста. – Себе.

Профессор смотрит на рюмку, но решает не отрываться от коллектива, прикладывается к горлышку.

– Вы, наверное, спать хотите? Уже скоро утро. Я точно спать не смогу. Давайте я постелю вам. – Говорит профессор, занюхивая так и не почищенным апельсином.

– Нет, спать я не буду, – говорю я. Знакомое состояние, забытое, но возродившееся тревожит мою душу. Состояние из моей бурной молодости – выпил, найди на жопу приключение. – Где тут у вас выход?

– Вы куда? Ночь же на дворе? – всполошился учёный.

– Надо куда. Есть у меня парочка незаконченных дел. Спасибо за гостеприимство. Можно будет к вам обратиться, если мне деться будет некуда?

– О чём речь? Мой дом – ваш дом.

– Я бы не отказался. Шучу. До свиданья. – Натягиваю секонд-хэндовские куртку и ботинки и выхожу на улицу.

Холодно, ветер обжигает щёки. Где ночью в такую погоду искать приключений? Знаю, я пойду к Светлане. Плевать мне на этих нафталиновых трёхсотлетних пуделей. Пёс, чтоб его. Если я вампира убил, то пёс мне точно должен быть по зубам.

Морозный воздух немного отрезвил, мир снова обрёл четкие очертания. Такси я поймал почти сразу. Ночью можно тормозить любую машину – не прогадаешь. Кто ещё будет разъезжать ночью по городу, если не таксисты. Сначала едем к моему дому, проезжаем медленно – в окнах свет не горит, моя машина стоит засыпанная снегом, но, вроде ещё на колёсах и не взломанная. Еле сдерживаюсь, чтобы не вызволить из плена моего самого близкого и преданного друга – мой фотоаппарат.

Возможно, меня никто и не караулит – подозрительных машин в округе не видно. Но лучше не рисковать.

– Куда дальше? – спрашивает таксист, зевая.

Называю ему адрес, где прячутся остатки вампирского клуба.

В машине играет радио. Я уже рад любой музыке. Даже Шуфутинскому, поющему пошлятину про налётчиков. В машине тепло, и глаза начинают слипаться, пытаюсь не заснуть, всматриваюсь в дорогу, и вдруг вижу, что навстречу несётся до боли знакомый чёрный фургон, огромный и зловещий на фоне ночного города. Ослепив фарами, проносится мимо мрачным призраком. Инстинктивно вжимаюсь в кресло, опустив голову, чтобы не узнали. Предчувствие неминуемой беды сжимает горло. Что он здесь делает? Он едет оттуда, куда еду я. Вариантов нет, я уверен, что они уже побывали в гостях у Светланы и Тадеуша. Отчаяние охватывает меня. Отчаяние и подленькая радость, что меня там не было, что меня не пригласили на поминки «пингвина».

Подъезжаем, я сую таксисту купюру, бегу к дому, сорвав с петель перекошенную дряхлую калитку. Во дворе мирно стоят Жигули. Помедлив перед дверью, решаюсь открыть дверь. Прямо в сенях спотыкаюсь о лежащее тело. Мне не видно, кто это, только контур в свете начинающегося рассвета. Рукой шарю по стене, в поисках выключателя.

Включив свет, вижу, что это молчаливый шофёр Тадеуша. Удушливый запах свежей крови, бурая лужа на полу, палочки, торчащие из огнестрельной раны в груди убитого. Обхожу, чтобы не вступить в кровь, захожу в комнату. Возле стола лежит Тадеуш, руки вцепились в предсмертной агонии в забитый в грудь кол, которым я убил «пингвина». Странно, что крови почти нет, только небольшое пятно вокруг раны. От всего увиденного начинает кружится голова, хмель снова бьёт по мозгам. Добираюсь до комнаты, где спала Света. Долго держу руку на дверной ручке, не решаясь открыть дверь. Я знаю, что я там увижу, сердце сжимается от бессильной злобы. Наконец, решаюсь, захожу в спальню, включаю свет и…, комната оказывается пуста. Никого.

– Света!!! – крик звучит оглушающее в тишине ночи. Никто мне не отвечает, даже эха нет.

Открываю все двери, которые нахожу в доме. Безрезультатно, в доме я только в окружении мертвецов. Закуриваю, укоризненно разглядывая Тадеуша. Вот тебе и пёс, гипнотизёр и адъютант. Закололи, как борова.

Вдруг замечаю, что веки у Тадеуша начинают дрожать, губы шевелятся. Руки напряжённо поднимаются, вытаскивая из груди кол.

– Эй, – робко говорю, – ты что, живой?

Тадеуш открывает глаза. Смотрит на меня сначала блуждающим взглядом, затем узнав меня, скалится в злобной ухмылке.

– Иуда, – шепчет он.

– Кто?

– Ты.

Кол, чавкнув, высвободился из раны, плеснувшей чёрным сгустком. Тадеуш выгнулся от боли, застонал.

– Вам помочь?

– Уйди, Иуда.

– Вы о чём?

– Зачем ты их привёл? Зачем?

– Я не… Где Света? Я никого не приводил, никого.

– Как они узнали? Как они нашли?

Тадеуш с каждой секундой крепнет, вот уже он пытается встать, опираясь на стул.