Юрий Дихтяр – Ночной фотограф (страница 30)
– Из кого? – кричу я.
– Из убийц. Почти всех, кто был на моём посвящении, убили. Это страшно. Невинные люди, понятия не имеющие об истинном смыслепроисходящего. Они же просто больные люди, боже, зачем это всё?
Она возвращается в комнату с бутылкой вина, бокалами и коробкой конфет.
– Я не пью, – накрываю ладонью бокал.
– Это просто вино.
– Даже пиво не пью.
– Почему?
– За рулём. Всегда.
– И сейчас?
Что ей рассказать, что был в моей жизни этап, когда я допивался до полного беспамятства. Мог полезть в драку без всякого повода, мог рвать купюры и разбрасывать клочки долларов по кабаку. Неоднократно был бит, пару раз жестоко, в вытрезвителе я знал весь персонал по именам. Но когда я чуть не задушил официанта, когда мои пальцы с трудом оторвали от его горла, когда его еле откачали, а меня жестоко избили приехавшие менты, я действительно испугался. И завязал. Никакой кодировки, никаких прошивок, просто сказал себе – стоп – машина, итс май лайф. И с тех пор – ни капли. Ещё бы курить бросить, но должны же быть у человека пусть небольшие, но порочные радости.
– Я совсем не пью, – говорю я, – я пьяный такой дурной.
Света садится напротив, наливает себе вино, свет лампы отражается в нём рубиновым сиянием. Кроваво-красное Бастардо. Не зря Иисус говорил о вине – пей мою кровь. Eat my body, drink my blood. Yes, i’m table, very good. Кажется так.
– Ну что ж, этот порок можно пережить. Когда я тебя увидела, я поняла, что ты не сделаешь мне зла. Не знаю, как я это поняла, может по взгляду, может, просто почувствовала. Но я почти сразу доверилась тебе. Вот собственно, и всё.
Она отпила вино, и на губах остались красные росинки.
Меня неотступно преследуют мысли о крови. Я вспомнил слова Мастера, что если раз столкнёшься с этим, в тебе что-то меняется. Пока у меня, наверное, первая, параноидальная стадия.
Я смотрю на неё – как же она красива. Или это я влюблён. Я видел её до нашей поездки всего два раз, и она была совсем другой. Наверное, это я смотрю на неё иначе.
– Теперь твоя очередь, – говорит она, – рассказывай, зачем ты меня увёз?
– Ну, насчёт того, что я тебя не знаю, это не правда. Я тебя голой видел, и даже в шею целовал. И не только в шею, наверное. Я дальше плохо помню.
В меня летит полотенце, висевшее на спинке стула.
– Ах, ты так!!! – она ищет, чтобы ещё запустить в меня, я смеюсь и закрываю голову руками. – Как ты можешь!!! Это была мистерия, а не… я тебя, если хочешь знать, вообще тогда не заметила, вот.
– Конечно, клюквы с беленой нализалась, вот и не помнишь, – смеюсь я.
Она вскакивает и бросается на меня, якобы, чтоб поколотить за такую крамолу. Я даю ей немного повеселиться, увёртываюсь от ударов, но потом сжимаю её в объятиях и закрываю рот поцелуем. Вечер удался. Всем спокойной ночи.
Утро разбудило дождём и ветром. Оконные стёкла стонут и дрожат. Силуэты гор тают в акварели ливня. Море гудит и бьётся о волнорезы, злобное и суровое. Увидеть его нельзя за пеленой стихии, но слышно хорошо, как оно беснуется и воюет с бетоном набережной.
Мы лежим в постели и курим, стряхивая пепел в апельсиновую кожуру. Лень даже готовить кофе.
Удивительно, что может сделать поцелуй. Совсем незнакомый человек, которого я увидел мельком на улице, становится ближе всех людей на свете. Роднее матери и отца, сестры и брата, детей и друзей. Всё потому, что он обнажился, полностью доверился тебе, и ты не можешь не оправдать его надежны. Это чувство недолговечно, вскоре всё станет на свои места, но сейчас хочется для этого человека перевернуть мир. Хочется точно так же обнажить своё «я». У меня такое бывает не с каждой женщиной. Только с некоторыми, и Света оказалась в их числе. Сейчас и здесь она самый близкий для меня человек.
И этот человек сейчас и здесь изливает мне душу.
Обычная судьба постсоветской девушки. Отец – инженер, мать – учительница. Денег всегда не хватает, в перестроечные времена вообще голодали. После школы поступила в университет, зубрила, грызла гранит науки и прочее. Первая любовь – успевающий бизнесмен. Опель, рестораны, дорогие подарки, поездка в Париж, прокуратура, суд, двенадцать лет с конфискацией. Вторая любовь – неудачник. Цветы, мороженое, бижутерия, книги, духи из галантереи, обещания, безработица, пиво, дружки, портвейн в подворотнях, беременность, аборт, прощание славянки.
Ссоры в семье, болезнь отца, мать ушла к другому. Работа в детской библиотеке за гроши, депрессия, случайные мужчины, случайные заработки, случайная жизнь.
Слушая её, совсем не хочется жалеть. Хочется просто сделать её счастливой. Любой ценой, чтобы она забыла и больше никогда не вспоминала всё плохое, что было в её жизни. И для начала…
Я прикасаюсь губами к её лбу, встаю, натягиваю брюки, ищу глазами футболку и свитер.
– Ты далеко? – Света кутается в одеяло, видны только глаза и копна волос.
– Я быстро… продуктов подкуплю.
– Там полный холодильник. Иди ко мне. – Она стучит рукой по моей подушке.
– Не-а. Я быстро. А ты лежи, не вздумай ничего делать. Обещаешь?
– Клянусь.
– Ты такая домашняя… как кошка.
– Муррр. Поцелуй меня, – она потягивается, и из-под одеяла появляются пальчики ног и сразу исчезают обратно. – Не нужно никуда идти. Там ужас. Поцелуй…
– Обойдёшься, – машу ей рукой и выхожу из квартиры.
Зонт я не взял, да у меня его и нет, поэтому в машину я сажусь уже насквозь мокрый. Еду по виляющим дорогам, вглядываясь в витрины магазинов. Есть, вот то, что мне нужно. Магазин «Милена», женское бельё.
Захожу в магазин, за мной остаётся ручеёк воды, стекающей с моей одежды. Сонная продавщица с жутким макияжем недоверчиво рассматривает меня. Ей не верится, что в такую непогоду кому-то срочно понадобилось бельё. Я мельком осматриваюсь, чтобы не выглядеть озабоченным фетишистом и спрашиваю:
– Девушка, у вас халаты есть?
Продавщица тычет пальцем в неопределенном направлении. Смотрю внимательнее и вижу целый ряд халатов разнообразных расцветок, фасонов и длины.
– А вы мне не подскажете…
Она лениво выползает из-за прилавка.
– Что вы хотите? Что-то конкретное?
– Что-то шикарное и дорогое.
Вернувшись домой, я застаю Светлану на кухне, колдующей над сковородой.
– Я что сказал сделать?
– Мой господин проголодался, – она, сложив ладони, мелко и часто кланяется, как лаосский работник на рисовых полях при виде хозяина. Смеёмся, и я ухожу в комнату. Нахожу в шкафу тот самый ситцевый халатик в мелких цветочках и отрываю рукав, затем воротник. Ткань не поддаётся, приходится наступить на подол и тянуть что есть сил. Наконец, треск разрываемой материи и рукав нехотя отделяется от халата.
Светлану я замечаю только когда полностью разобрался с этим ужасным мелким ситчиком.
Немая сцена – она, наверно, решила, что я спятил. Я весь увлечён процессом, в одной руке воротник, в другой лоскут с сиротливой пуговицей.
– Тебе плохо? – спрашивает она. – Зачем ты…?
– Он противный. Меня бесят мелкие цветочки. – Я инстинктивно прячу руки за спину, тщетно пытаясь скрыть следы преступления.
– Это мой халат. Был мой. Он такой удобный… был, – недоумение не сходит с её лица.
– Прости, я не сдержался. Это у меня с детства. Ненависть к флоре. Детские страхи.
Я еле сдерживаюсь, чтоб не расхохотаться.
Света пожимает плечами и молча уходит на кухню.
Я достаю из припрятанного пакета халат и раскладываю на кровати. На чёрном шёлке ярко – красные иероглифы. Любуюсь покупкой. Где-то в душе всегда завидовал женщинам в плане разнообразия интересов. Сколько радостей могут они себе позволить. Серьги, кольца, перстни, брошки, помады, тени, заколочки, сумочки, платочки, идиотские шляпки, шпильки, танкетки, тапочки с пушистыми помпонами, кошелёчки, зеркальца, духи, накладные ногти, силиконовые груди, короткие юбки, кружевное бельё. Всего не перечислишь.
Пиво, футбол и домино выглядят жалко и не убедительно.
Иду на кухню, обнимаю сзади Светлану, пытаюсь поцеловать в шею, но она отстраняется, смотрит на меня с непониманием.
Я сажусь за стол, закуриваю. Света пьёт кофе, нервно, мелкими глотками.
– Зачем ты сделал это?
– А что, нельзя было? – пожимаю плечами. – Прости…
– Я ещё никогда не видела, чтоб так ненавидели халаты.
– Я больше не буду.
– Конечно, не будешь, у меня больше нет халата. Ты псих? Скажи честно. Я не знаю, чего от тебя ждать.
– Ты говорила, что я проголодался. Это правда?
– Уже не знаю. Ты меня выбил из колеи. Странный поступок. Прости, там суп свежий, горячий ещё. Наливай сам, а мне… мне нужно побыть одной.
Она уходит в комнату и возвращается через несколько секунд, держа в руках подарок.
– Это… можно померить?
– Валяй.
– Это, правда, мне?
– Я ещё не решил, – ехидничаю я.
Она уходит в комнату и возвращается в халате. Шёлк блестит и переливается всеми оттенками чёрного и красного. Длинный, почти до пят, иероглифы пытаются прятаться в складках.
– Он такой лёгкий, – Света целует меня в щёку, – он же дорогущий, наверное.
– Не знаю, я его украл.
– Спасибо.
– Да не за что. Учи китайский.
Она кружится, полы разлетаются в стороны, обнажая ноги, рукава порхают, словно крылья неведомой птицы. Я могу смотреть на неё так же бесконечно, как на воду, огонь и, на что там ещё? На чужую работу.– Я что сказал сделать?
– Мой господин проголодался, – она, сложив ладони, мелко и часто кланяется, как лаосский работник на рисовых полях при виде хозяина. Смеёмся, и я ухожу в комнату. Нахожу в шкафу тот самый ситцевый халатик в мелких цветочках и отрываю рукав, затем воротник. Ткань не поддаётся, приходится наступить на подол и тянуть что есть сил. Наконец, треск разрываемой материи и рукав нехотя отделяется от халата.