Юрий Чирков – Гомо Сапиенс. Человек разумный (страница 70)

«Они, – писал Кингсли, – располагались под даровщинными деревьями так, что даровщина сама падала им в рот, или же устраивались под лозами и выжимали виноградный сок прямо себе в глотку, а если кругом начинали бегать жареные поросята, визжа: «Возьми, съешь меня!» – как было в обычае той страны, то они ждали, пока эти поросята пробегут мимо рта, и тогда они откусывали себе кусочек…».

Последствия такой райской, блаженной жизни? Они не заставляли себя долго ждать. О них, в частности, поведал миру третий, после Бульвер-Литтона и Кингсли, англичанин Эдвард Форстер (1879–1970). Англия, заметим, с ее бесчисленными колониальными владениями, с ее развитой промышленностью и техникой в XIX веке все еще была лидером. Недаром ведь русский писатель-классик Николай Семенович Лесков своего Левшу заставил соревноваться не с французами или немцами, а с английскими мастерами. Со всеми их «цейхгаузами, оружейными и мыльнопильными заводами».

В 1909 году Форстер пишет рассказ, который, позднее, стал образчиком для многих фантастических антиутопий таких известных мастеров пера, как Олдос Хаксли, Рей Брэдбери, Курт Воннегут.

Герои рассказа Форстера живут глубоко под землей под властью машины. Эти жители глубин обитают в маленьких восьмиугольных напоминающих пчелиные соты комнатушках. Но большего им и не надо: ведь здесь та же, что и у Кингсли, Страна дармовщины. В любой момент, по желанию постояльца, ему остается лишь нажать на кнопку (кнопками и выключателями были утыканы все стены), в комнатке возникнет нужная мебель, мраморная ванна, наполненная горячей водой, накроется стол, загроможденный обильной едой, включится музыка, появится изображение человека, с которым ты говоришь по телефону.

Не жизнь, а малина! Грезы лентяя и тунеядца! Машина обеспечивает любую прихоть, и люди-иждивенцы тут, естественно, быстро вырождаются не только физически, но и духовно.

Они унифицируются, становятся похожими друг на друга, как две капли воды, как машинные болты или гайки. Еще сохраняемое – в рассказе Форстера – различие меж людьми вовсе не радует их, а, напротив, тревожит. И они надеются, что, в конце концов, появится «поколение, – пишет Форстер, – которое сумеет окончательно отрешиться от фактов, от собственных впечатлений, поколение, не имеющее своего лица, поколение, божественно свободное от бремени индивидуальных примет».

Одинаковость условий жизни, бездумность существования приводят, увы, не к объединению людей, а к полному распаду человеческого общества. Теперь каждый его член живет автономно, сам по себе, вовсе не интересуясь соседями: ведь они точно такие же!

Единственное, что как-то еще связывает людей – это машина, могущественная, внешняя по отношению к ним сила, определяющая условия их существования. Для вконец разленившихся людей.

Машина уже представляется (а ведь люди ее создали!) чем-то мистическим, всесильным, как божество. Ослабевший человеческий разум уже не в состоянии охватить машину в целом. И вот на смену мятущейся пытливой науке приходит безвольная слепая вера. Теперь люди обращаются к отдельным частям машины с мольбами, просьбами о заступничестве перед недоступным для бессильного мозга иррациональным трансцендентальным целым.

Это конец, агония. Поддавшиеся искушению легкой жизни, которую подарила им машина, люди, когда их благодетельница и покровительница перестает функционировать, гибнут. И это – закономерный финиш рассказа Форстера. А потому рассказ так и называется: «Машина останавливается».

10.2. Отрезанный ломоть

Что делать с Машиной? Как найти на нее управу, прижучить ее, приструнить? В сатирико-угрожающей форме решение сей важнейшей проблемы дал писатель-англичанин (четвертый в этой главе) – Сэмюэл БАТЛЕР.

Сэмюэл Батлер (1835–1902) родился в местечке Лангаре, графство Ноттингемшир, в семье, где профессия священника была наследственной (по словам писателя, ему приходилось преклонять колени для молитв раньше, чем он научился ходить). Отец Сэмюэля, Томас Батлер, настоятель одного из приходов Ноттингэмшира, был человек крутого, мрачного нрава, педант и тиран по натуре, державший в страхе своих домашних. Сэмюэлу, слабому, нервному и очень чувствительному мальчику, старшему из четырех детей, не было и полных трех лет, когда его отец сам начал учить его читать – сперва по-английски, а потом по-латыни. Основным способом учебного воздействия стали розги (разумеется, молитвы и катехизис вколачивались столь же усердно, как и латинские исключения). Окончив школу, товарищи считали его неженкой и трусом, ибо на футбольном поле и в кулачных боях он не блистал, школьные учителя видели в нем только неисправимого лодыря и тупицу, Сэмюэл перешел в Кембриджский университет. О нем Батлер сохранил весьма приятные воспоминания: больше всего ему нравились гребные гонки, хорошая кухня и свобода от придирчивого отцовского надзора. Учился в знаменитом колледже святого Иоанна, где готовили духовных пастырей. Молодой человек, выросший в спертой атмосфере пасторской усадьбы, не протестовал, хотя и не любил богослужебных обрядов – ему нравилась только органная музыка. Однако разлад с отцом и церковью случился позднее, когда Сэмюэл познакомился с трудами Дарвина и другими новейшими достижениями наук. Батлер перестал верить в догматы христианства, почти порвал с семьей и вынужден был покинуть Англию. Оказавшись в Новой Зеландии, он приобрел пастушеское ранчо и занялся овцеводством. Довольно неожиданно барин-белоручка, книжник, обнаружил крепкую практическую хватку и быстро разбогател. Скопив достаточный капитал, он возвращается в Англию и поселяется в известных лондонских меблированных комнатах Клиффордс-Инн, сдававшихся на длительные сроки солидным одиноким жильцам. Батлер никогда не был женат, не принадлежал ни к одной политической партии, ни к одной литературной группировке, не был даже – уж совсем не по-британски! – записан ни в одном лондонском клубе. До конца своих дней он оставался совершенным одиночкой, отрезанным ломтем во всех отношениях. В личной жизни Батлер был весьма своеобразен: его быт был строго размерен по часам, он был на редкость пунктуален, каждый вечер он подсчитывал до полупенса, сколько истратил за день, был всегда одинок и замкнут. Ненавидел авторитеты, известен как автор парадоксальных афоризмов, в которых всячески стремился шокировать своих современников, высмеивать их, старался «вывернуть наизнанку» все общепринятые представления и понятия. Отдельные строки «Записных книжек» Батлера, этого закоренелого еретика, как бы непосредственно предвосхищают хлесткие афоризмы Бернарда Шоу. Батлер был человеком необычайно разносторонних интересов: усердно занимался живописью, не раз выставлял свои полотна на выставках (две его картины имеются в Лондонской Национальной галерее), был страстно предан музыке, фанатически чтил гений Генделя. В активе Батлера-композитора числятся кантата «Нарцисс» и светская оратория «Улисс». Увлекся Гомером: выучил наизусть «Иллиаду» и «Одиссею», подвиг памяти воистину удивительный, перевел эти творения прозой на современную английскую разговорную речь. Убежденный, что автором «Одиссеи» была женщина (?!), скорее всего, царевна Навсикая, выведенная в поэме, Батлер предпринимает путешествие в Сицилию, ищет предполагаемую столицу царя Алкиноя, где рассчитывал собрать топографические данные в подтверждение своей необычной гипотезы. Батлер выпускал работы по истории эволюционной теории, путевые очерки о Северной Италии, которую очень любил, был необычайно разносторонен (о людях такого типа англичане говорят, что у них на огне стоит сразу слишком много утюгов), но при всем том он прежде всего был английским писателем, оказавшим своими произведениями большое влияние на таких признанных мастеров английской прозы как Бернард Шоу, Джон Голсуорси, Ричард Олдингтон. Батлера-писателя почти не знают за рубежами Англии, на русский язык у нас переведен только один его роман «Жизненный путь» (1938), да и у себя на родине он так и не дожил до подлинного признания.

10.3. В традициях сатиры Свифта

В творчестве Батлера-писателя нас должна очень заинтересовать его первая книга «Эревон» (1872), и особенно тот ее раздел, который озаглавлен как «Книга машин».

Название «Эревон» (по-англ. – Erewhon) представляет собой перевернутое слово Nowhere, означающее «Нигде». И поэтому по-русски роман Батлера можно еще назвать как «Едгин». В книге вообще масса забавных описаний и ситуаций, построенных по принципу «наоборот». Иные из них имеют характер безобидных шуток и подковырок, другие же несут глубоко сатирический и, как мы увидим дальше, антимашинный смысл.

Герой книги, от лица которого ведется повествование, молодой англичанин Хиггс живет в стране, очень напоминающей Новую Зеландию. Однажды он отправляется странствовать в горы. Несмотря на уговоры и предостережения местных жителей, он пересекает горный хребет и попадает в необычную, окруженную высокими горами, трудно доступную для пришельцев державу Едгин, где все иначе, чем в цивилизованных европейских государствах.

Тут жители носят странно звучащие имена: Нознибор (Робинзон!), Тимс (Смит), Ирэм (Мэри)… Здесь величайшим преступлением считаются болезни и несчастья. Они караются законом. Хиггс узнает о суде над человеком: вся его вина состояла в том, что его бросила жена (несчастье). Он наблюдает судебный процесс, когда молодого человека приговаривают к каторжным работам за то, что он болен туберкулезом. Насморк карался всего лишь кратковременным тюремным заключением.