Юрий Чирков – Гомо Сапиенс. Человек разумный (страница 65)
Действовали ли эти резоны? Лишь в малой степени. Да, соглашались сторонники ломки природы, браться за эксперименты по преобразованию природы по методе глуповского градоначальника Угрюм-Бурчеева (персонаж, созданный пером русского сатирика Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина) действительно нельзя. Но ведь мы, добавлялось с хитрой усмешкой, проявим осмотрительность и бездну осторожности. Они-то и помогут нам технически перелицевать планету, перешить ее на новый лад, на новый фасон. Нет, да что там толковать! В принципе, глобальные проекты вполне выполнимы. Надо лишь поставить под активный и научно обоснованный контроль человека (а возможно ли такое?) всю длинную цепочку взаимосвязанных причин и следствий.
Мысли о хирургических вторжениях в живую плоть, живое тело природы, о руководстве ею, о взнуздывании стихий стали главными и в последних произведениях создавшего образ человека-великана («у него такие руки…» «у него такие ноги…») М.Ильина. В них, скажем, в главке «Мечты и проекты», писатель сожалел о том, что «в наших университетах еще не читают курса единой науки о преобразовании природы», и попытался, в частности, обосновать и неоправданность существования Аральского моря.
М.Ильин полагал, что голубой Арал экзотичен, но необязателен, он негодовал, сокрушался по поводу известных географических фактов. Того, что две могучие среднеазиатские реки – Амударья и Сырдарья, вроде бы, бесполезно растрачивают свои воды в этом «генераторе облаков». Вместо того чтобы пускать на бессмысленное, считал писатель, испарение ежегодные 50 миллионов кубометров притекающей в Арал воды, надо всю эту воду направить на орошение, чтобы превратить бесплодные пустыни в цветущий сказочный край.
8.16. Похороны Арала
Тяжела, нелегка эта башня земле. Лапы давят, прессуют земные пласты. И порою как будто вздыхает сжатая башней земля; стоны тянутся с низов подземелья, сырых необъятных подземных рабочих могил.
А железное эхо подземных рыданий колеблет устои и все об умерших, все о погибших за башню работниках низкой октавой поет.
В ряду катастроф, связанных с деятельностью человека, трагедия Арала очень показательна: здесь не было взрыва, тут не сталкивались поезда, не гибли люди в исковерканном фюзеляже аэрофлотовского лайнера. Здесь смерть приходит медленно и молча. Вот уже скоро четвертое десятилетие собирает она тут свой страшный урожай.
Особенность трагизма аральской катастрофы в том, что не стихия, не мор, не чума и холера, не саранча, а целый мозговой трест серьезных государственных мужей из «благих» побуждений учинил этот кошмар и разбой.
Однако грубой ошибкой было бы полагать, что аральская беда – лишь результат недосмотра ученых, следствие головотяпства чиновников от Госплана, нет, здесь повинно и многое другое. И тянущиеся из первых лет революции призывы к переделке природы, и особенности истории нашей многострадальной державы, и – этот фактор действует во всем мире! – все возрастающая мощь второй природы.
А эта дивная тварь, требует пищи, жертв и днем и ночью. Ляскают голодные пасти многометровых металлических ковшов, скрежещут от нетерпения, ерзают по земле гусеницы экскаваторов и прочей ползающей техники. Она не может ждать! Ей подавай и подавай! Выросшая в исполина вторая природа уже сама начинает подталкивать человека на природопротивные акции. Похоже, что на одной планете двум природам – естественной и искусственной – не ужиться!
Но вернемся к Аралу, к тому, как его травили и извели.
Начиналось все бравурно, с победных трубных сигналов, с радостного известия, что наконец-то, 1961 год, приступили к долгожданному – к работам по ирригации и мелиорации в бассейне Амударьи. Осуществить мечту М.Ильина взялся Минводхоз. Он-то и подрядился выполнить эти замечательные планы по преобразованию природы.
Вся многомиллиардная мощь Минводхоза была брошена на «освоение…» этих миллиардов. И здесь на горестной азиатской земле, хранившей следы не одного завоевателя и покорителя, некий человек со стертыми, невыразительными чертами чиновничьего лица обещал «хлопковую независимость» нашей великой стране (СССР) в обмен на никому не нужное море в пустыне.
Да, моря было не жалко. В ведомстве этого великого ирригатора, говорят, родилась и понеслась из уст в уста знаменательная воистину историческая фраза: «Пусть море красиво умирает!»
Бывает ли смерть красивой? – вопрос. Однако если думать просто о смерти, то, кажется, пророчество вот-вот сбудется. Сырдарья и Амударья, две реки – каждая из них тянутся с востока на запад и пробегают более 2,5 тысяч километров – тысячелетиями бегущие к золотистым берегам Арала, теперь, не доходя до него, теряются в раскаленных песках Кызылкумов и других пунктах этих безрадостных краев.
Что стало со вторым по величине после Каспия (четвертым на планете), отечественным морем-озером, известно. Зона многострадального Аральского моря, сократившего зеркала своих вод примерно наполовину (уровень вод упал на 13 метров, при прежней максимальной глубине Арала в 70 метров), стала центром грандиозного экологического бедствия.
Похороны Арала? Их, видно, не придется долго ждать. Если не принять самых решительных мер, то через десяток лет, считают эксперты, море распадется на группу горько-соленых озер с общей площадью в 6–7 раз меньшей, чем у первоначального моря.
А пока? Берега Арала превратились в кладбища кораблей, сейнеров, лодок и барж (Арал был вторым после Азовского моря нашим отечественным, когда еще был жив СССР, поставщиком рыбы: тут добывали усача, леща, сазанов, судаков, ловили жерех, шемая…).
Земли вокруг, служившие когда-то пастбищами для многочисленных стад, ныне покрыты солончаками, превратившимися в нечто похожее на просоленную шкуру. На обнажившемся дне Арала возникла рукотворная – какой успех! – пустыня «Аралкум», по ней гуляют, чиня разбой, пылевые бури.
На снимках из космоса видно, что пылевые шлейфы с Арала порой достигают 400 километров в длину и 40 километров в ширину. В атмосферу планеты в этом районе ежегодно поднимается до 75 миллионов тонн пылесоляной смеси.
Приаральская соль способна испортить наши отношения и с зарубежными соседями: в Ганге и Брахмапутре (Индия) найдена соль Арала. Ее находят даже во льдах Северного Ледовитого океана!..
8.17. «Для атеистов проснутся боги Эллады»
Может быть, Homo sapiens – человек разумный – вырождается и на смену ему приходит новый вид Homo violentus – человек нападающий, неукротимый? Скрытая внутри него болезнь и инстинкт смерти принимают превращенную форму утопии, видимости жизни, наркотической эйфории. Рано или поздно из подвала выползают патологическая ненависть, агрессия, мания преследования и самоуничтожения. Они требуют крови и жертв и получают ее.
Только в наши дни удалось по-настоящему прочесть поэзию Алексея Гастева. И вообще всю «Поэзию железной расы» (так удачно назвал ее Владимир Максимович Фриче), к певцам которой принадлежал, понятно, не один Гастев.
Мурашки страха разбегаются по коже человечества, ему стало тошно, холодно не тогда, в 20-е годы, когда выступали пролеткультовцы, а сейчас, при виде того, как природа, словно гигантское дерево, закачалось и начало быстро валиться набок, ломая могучие ветви, теряя не успевшие пожелтеть листья, опрокидывая окрест все и вся!
И наблюдая это бедствие (вы только посмотрите, что творится с климатом во всем мире, практически на всех континентах!), легко теперь понять и истолковать созданные Гастевым образы. Не о второй ли природе писал поэт в поэме «Кран», не ее ли славил? Стоит еще раз вслушаться в то, как тонко уловил и передал смысл этого произведения литературовед Фриче, цитируем:
«Веками она («железная раса» –
Доктор философских наук Геннадий Семенович Батыгин (1951–2003), который первым открыл социологический смысл поэзии пролеткультовцев, который сделал здесь не одно открытие, показав, в частности, что идея переустройства мира по-пролетарски – металлом, принадлежала, собственно, не отдельному поэту или даже их плеяде, а эпохе. Что поэзией тут говорит незримое «нечто». Батыгин особо выделяет те строки «Крана», где говорится о строительстве новой Вавилонской башни.
Алексей Гастев:
«… мы исполним грезу первых мучеников мысли, загнанных пророков человеческой силы, великих певцов железа. Вавилонским строителям через сто веков мы кричим: снова дышат огнем и дымом ваши порывы, железный жертвенник поднят на небо, гордый идол работы снова бушует.
Мы сдвинем, мы сдвинем нашу родину-землю…».
Обращает внимание Батыгин и на неизбежный финал этого «вавилонскобашенного» строения, безумного порыва, который может – по библейской традиции! – закончиться только неизбежным крахом. Героическим поражением, о котором в своей поэме говорил и сам Гастев: