Юрий Чирков – Гомо Сапиенс. Человек разумный (страница 42)
Вероятно, можно было бы ввести в обиход такую простенькую игру. Кто-то называет характерную вещь, предмет, а остальные участники развлечения должны угадать-припомнить соответствующую эпоху, страну, народ, обычаи.
Взять, допустим, лапти. Сколько истинно российских подробностей приходит тут на ум – по крайней мере, все тысячелетие жизни нашего государства.
Природа Руси: лапти плели из лыка, липы, вяза, ракиты и даже из бересты. Давно ушедшие народные обычаи: в староверских семьях покойников хоронили обязательно в лаптях. И продолжали поступать так, даже когда такая обувка вышла из употребления.
И первые годы Советской Республики, оказывается, также шли «под знаком лаптя». В период гражданской войны существовала Чрезвычайная комиссия по снабжению армии валяной обувью (валенками) и лаптями. Сокращенно комиссию эту называли ЧЕКВОЛАП.
В 20-х годах в Ярославле и других местах лаптями премировали передовиков производства…
Поиграть в такую вот игру со старыми вещами и предметами и предлагал читателям Даниил Гранин, сочиняя свою, в общем-то немудреную книгу. Он писал:
«А главное, я вспоминал еще и разные вещи, которые тогда были, а теперь их нет. Одни вещи стали ненужными, другие изменились, третьи, может быть, вернутся. И все это вместе составляет картину города, которого уже нет, нашего Ленинграда первой пятилетки. Впрочем, не только Ленинграда. То же самое происходило и в других городах, например, в Новгороде, где мы жили в те годы».
Естественно, не все в писательском «каталоге» легко вообразимо для современного читателя. Особенно молодого. Многое, как говорится, «приказало долго жить», ушло из повседневного обихода, став музейной редкостью, исчезло из нашего быта и полнокровно живет лишь в цепкой памяти долгожителей.
Скажем, гамаши. Ну, что это за зверь? Ответят немногие – в старину так называли род чулок без ступней, надеваемых поверх обуви. И при этом, возможно, быстро припомнят строки стихотворения «Вот такой рассеянный» Самуила Яковлевича Маршака. Там было сказано:
Нет, конечно, перечень вещей-«покойников» не являет собой такую уж китайскую грамоту. Вовсе нетрудно представить себе заселявший квартиры в доводопроводную эру комнатный умывальник. Часто то была простая комбинация из кувшина с водой и тазика.
Легко вообразить и круглые железные печки, обогревающие комнаты в морозные дни. Отсюда возникают и ушедшие в прошлое фигуры угольщиков, трубочистов. Видишь и стоящие во дворах сарайчики, туго набитые заранее заготовленными и заботливо просушенными дровами.
А тут выглянули неуклюжие, пузатые комоды (название, словно в насмешку, происходит от французского слова commode – «удобный»). С массивными ручками. С тяжелыми крепкими ящиками. Гордо стоят железные кровати, украшенные никелированными шарами. Все это были предметы если не роскоши, то благополучия, достатка.
Но вот из груды полуузнаваемых, полузабытых, полуприпоминаемых вещей – баулов, безменов, бюваров, уходящих в прошлое секретеров, шушунов – возникает еще и фантастическое металлическое чудовище – примус! И все идет насмарку: память буксует, отказывается повиноваться. Читатель просто обязан внимательно вчитываться в слова настоящей хвалебной песни, какую для примуса сочинил Даниил Гранин:
«…примус – это эпоха; выносливая, безотказная, маленькая, но могучая машина. Примус выручал городскую рабочую жизнь в самый трудный период нашего коммунального быта. На тесных многолюдных кухнях согласно гудели, трудились примусиные дружины. Почти два поколения вскормили они; как выручали наших матерей, с утра до позднего вечера безотказно кипятили они, разогревали, варили немудреную еду: борщи, супы, каши, жарили яичницы, оладьи. Что бы там ни говорилось, синее их шумное пламя не утихало долгие годы по всем городам, поселкам, в студенческих и рабочих общежитиях, на стройках… Теперь, выбросив примусы, мы не хотим признавать их заслуг…».
Своеобразным «памятником», «обелиском» этому раритету, этой ушедшей на заслуженный покой машине, аппарату по приготовлению пищи стало стихотворение Осипа Мандельштама, которое так и называется: «Примус». Есть там и такие ныне, к сожалению, малопонятные, но прекрасные строки:
6.2. Отец английской журналистики
Опираясь на вещи-ориентиры, вещи-приметы времени, Даниил Гранин восстановил в «Ленинградском каталоге» жизнь людей 30-х годов. Но можно ли, используя тот же прием, в одной книге показать через вещи или их тягостное отсутствие, радость обладания ими, охарактеризовать и более долгие периоды жизни человечества? Длительные этапы его становления? Да, можно. Это удалось сделать Даниелю Дефо.
Дефо (1660–1731), журналист, публицист, экономист, политический деятель, до 40 лет носил фамилию отца, скромного лондонского бакалейщика, мелкого фабриканта и торговца свечами, пуританина Джеймса Фо. Но прирожденная тяга к розыгрышу, игре, к мистификациям заставила будущего прославленного романиста украсить свою фамилию аристократической приставкой на французский манер – «де». Постепенно комбинация де Фо превратилась в Дефо. Всю жизнь Дефо мечтал разбогатеть, стать процветающим промышленником, удачливым купцом. «Настоящий купец, – восторженно писал Дефо, – универсальный ученый. Он знает языки без помощи книг, географию без помощи карт… его торговые путешествия исчерпали весь мир, его иностранные сделки, векселя и доверенности говорят на всех языках; он сидит в своей конторе и разговаривает со всеми нациями». Однако многочисленные начинания Дефо-дельца – то он занимался чулочной торговлей, то был владельцем кирпичного завода – обычно кончались крахом. Неоднократно он разорялся, сидел в тюрьме. Неистощимая энергия сделала Дефо, активного политика и религиозного борца, отцом английской журналистики. Он создает первую подлинно английскую газету, с небывалой для того времени регулярностью, трижды в неделю, на четырех страницах, объемом в четверть печатного листа, стоимостью в пенни, выходившую с 1704 по 1713 год. Эта единолично писавшаяся Дефо независимая либеральная газета «Review» («Обозрение») содержала все известные нашему времени виды газетной журналистики: газетный репортаж, биографии исторических деятелей, уголовную хронику, географические описания, страничку юмора (последняя имела заголовок «Скандальный Меркурий, или Новости Клуба Скандалов»). Подписчики («Обозрение» прежде всего была газетой коммерческой: перспективы торговли, цены товаров, рынки сбыта, этика торговли – все это живо обсуждалось на газетных страницах) продолжали получать номера, даже если Дефо был в отъезде: где бы он ни находился, Дефо посылал своему типографу материал для очередных номеров. Как газетчик, Дефо отличался редкой предприимчивостью. Его смело можно назвать также и первым английским «спецкором». В погоне за сенсацией Дефо проявлял исключительную настойчивость и изобретательность, посещал в Ньюгейте – в этой тюрьме держали уголовников – известных преступников, беседовал с ними, записывал с их слов истории их жизни. Подобные сообщения пользовались у английских читателей (ходок такой материал и в наши дни) громадным спросом. И ради подобной добычи Дефо шел на все. Так, однажды в целях рекламы он использовал казнь известного бандита Джека Шеппарда. Навестив преступника, Дефо вернулся из тюрьмы с мнимым письмом Шеппарда и стихами, будто бы им же написанными. Кроме того, он договорился с Шеппардом о том, что в день казни, уже стоя с петлей на шее, тот позовет своего «друга» и вручит ему памфлет (конечно же, написанный Дефо!), как свою предсмертную исповедь. Подробнейший отчет обо всем этом Дефо поместил в своей газете. Страстный забияка и полемист Дефо вел непрерывные бои со своими собратьями по перу. Деликатностью эти дискуссии не отличались. Когда оскорбления словом исчерпывались, дело нередко доходило до драк. Дефо не раз подвергался опасности быть избитым. Он выходил на улицу всегда вооруженным, так как постоянно должен был опасаться неожиданного нападения либо журналиста, либо какого-нибудь разъяренного читателя…
Дефо оставил после себя огромное литературное наследие. Новейшие библиографы насчитывают около четырехсот названий его произведений. Но удивительно: для живших рядом с ним это был в первую очередь необычайно энергичный, изворотливый и ловкий публицист, с несколько загадочной и даже скандальной известностью.
За написанный Дефо в защиту веротерпимости памфлет «Кратчайший путь расправы с диссидентами» (1702 год, 29 страничек текста, позднее экземпляр этой брошюры был сожжен палачом) его приговорили:
1. К позорному столбу: три раза, на разных площадях, должен он был, с головой и руками, продетыми в «ореховые щипчики», особую колодку-тиски, предстать на помосте перед жителями Лондона; 2. Тюремному заключению без указания срока, «доколе это будет угодно королеве»; 3. К штрафу в 200 марок; 4. К отысканию поручителя в том, что он будет вести себя хорошо в течение семи лет по выходе из тюрьмы.