Юрий Чернов – Земля и звезды: Повесть о Павле Штернберге (страница 47)
Виктор Павлович еще жил впечатлениями победившего Петрограда: на улицах многолюдно, магазины открыты. Даже кинематограф работал! А тут, в Москве, назревает страшное кровопролитие.
Зазвонил телефон: командующий Московским военным округом полковник Рябцев приглашал председателя Моссовета Ногина приехать на переговоры.
И он поехал. Ему показалось, что Рябцев готов на уступки, что осада Кремля будет снята, что можно договориться; что большевики, плохо вооруженные, не успевшие как следует организоваться, не имеют права бросаться на огонь пулеметов.
Позиция Ногина обрела сторонников. Обрела и противников.
Когда Виктор Павлович поднялся из-за стола и начал излагать свои доводы, ничто не обнаруживало его волнения. Правда, Павлу Карловичу бросилось в глаза, что обе его руки впились в спинку стула, на котором до этого он сидел.
Иногда он мельком взглядывал на своих потенциальных оппонентов, стараясь, очевидно, уловить: воздействуют ли на них его доводы?
Голос Ногина был спокоен и ровен, даже чрезмерно спокоен, как бывает спокойна струна, натянутая до предела.
Первую реплику бросила Варя:
— Вы хотите уговорить холопов буржуазии стать добренькими, порядочными, возлюбить рабочих и не хвататься за нагайку?
— Я хочу того же, что и вы, но без кровопролития! Я не хочу людской крови! — почти закричал Ногин.
— Почему ж вы не уговорили раньше этих благодетелей в золотых эполетах не загонять вас в Верхоянск, на полюс холода, не ссылать Яковлеву в Нарым, не пороть Ведерникова розгами? Почему? — Владимирский после каждой фразы делал шаг в сторону Ногина, будто наступал на него. — «С волками Иначе не делать мировой, как снявши шкуру с них долой!»
Смидович пытался унять страсти. Он считал, что договориться можно и нужно. Слухи о победе Керенского и о вызванных с фронта казачьих полках Петр Гермогенович назвал фактором психологическим.
— Казаками хотят давить на нас, сделать нас сговорчивее, — сказал он.
— Не давить на нас, а давить нас, — поправила Варя.
Павел Карлович ни на йоту не верил в переговоры.
«Для переговоров нет никакой базы, — размышлял он. — Мы — против Керенского, они — за; мы — против войны, они — за войну до победного конца; значит, переговоры для нас — потеря времени, расслабление воли, для них — уловка, попытка отвлечь разговорами, стянуть силы для удара».
И, подумав о грузовиках с оружием, запертых юнкерами за стенами Кремля, о рабочих, ждущих это оружие, о белогвардейском броневике на Лубянской площади и пулеметных гнездах в окнах Градоначальства, Штернберг тяжело поднялся со стула и обратился к Ногину:
— Итак, вы против кровопролития?
— Вы поняли меня правильно, — кивнул Ногин.
— Тогда и вы поймите меня правильно, — парировал Павел Карлович. — Единственный путь сократить кровопролитие — победить быстро, решительно и окончательно. Как в Петрограде…
Поединки сторонников и противников переговоров возобновлялись несколько раз. Переговоры продолжались.
Двадцать седьмого октября, под вечер, Ведерников, взяв под руку Штернберга, попросил его:
— Поспите часок. Иначе свалитесь!
В бывшем доме генерал-губернатора найти тихий уголок для отдыха было почти невозможно.
— Спуститесь в лазарет, — посоветовал Алексей Степанович. — Там вас устроят.
Это был необычный мир — без шума, без топота сапог, без табачного дыма, без телефонных звонков, без трескучих самокатов. Железные койки стояли вдоль стен, покрытые одеялами, по бокам виднелись полосы белых простыней. Было странно: на третий день восстания ни одного раненого.
Сестра милосердия постелила Штернбергу на диване. Павел Карлович вытянулся: диван оказался коротковатым — ноги провисли.
«Не на меня рассчитан. — Штернберг взглянул на невысокую, всю в белом, сестру милосердия. — Как раз для нее».
Павел Карлович перевернулся с боку на бок, подогнул ноги. Тело расслабилось, по нему дремотно потек блаженный отдых. Голова вдавилась в жесткую подушку. Мысли утратили последовательность. Он пытался еще что-то вспомнить, но это «что-то» уплывало, ускользало. Он чувствовал, что проваливается в бездну, обретает невесомость. Сознание заволокло непроницаемо густым туманом. Сон наконец сморил его.
Теперь никакие звуки, даже приглушенные, не доносились к нему, даже мягкие шаги сестры милосердия растворились в безмолвии небытия.
От глубокого дыхания подрагивала борода; то подымалась, то опускалась кожаная куртка, которой он укрылся. На час или два все перестало для него существовать.
Он не проснулся и тогда, когда ударом ноги распахнулась дверь, когда солдаты в шинелях и папахах заполнили комнату и внесли тяжело раненных. В лазарете к запаху медикаментов примешались запахи крови и пота, махорки и солдатских сапог.
Сестра милосердия, прежде неторопливо-спокойная, по-хозяйски обозревавшая аккуратные ряды коек, заметалась по комнате, устраивая раненых. Койки, поставленные впритык друг к другу, оказались недоступными — не было подходов.
— Нагородили! — ворчали солдаты. — Нет чтоб подумать!
Штернберг резко сел: что случилось?!
Пока ноги нащупывали сапоги, пока руки натягивали куртку, он разглядел людей, затянутых бинтами, постанывающих, кого-то зовущих, что-то вспоминающих.
— Дочка, водицы!
— Я с колена, с колена, прямо в лоб…
— Братцы, живой Сапунов или мертвый?
— Дочка, водицы! Сдохну от жажды!
— Врешь! Теперь не помрешь!
— Коля, погляди рану. Куда меня?
В дверях показалась Софья Войкова. Из-под белой косынки выбивалась льняная прядь.
— Сафонова на перевязку! — скомандовала она.
Солдаты задвигались, вынося кого-то на шинели.
— Потише, потише, — просил слабый голос.
«Это двинцы, — сообразил наконец Штернберг. — Софья работает в Озерковском госпитале. Оттуда и вышла команда двинцев на охрану Моссовета. Что произошло?»
В комнате ВРК было непривычно тихо. Сидели, сдвинувшись вокруг стола. Ведерников прижал к уху телефонную трубку и громко повторял слова какой-то телефонограммы:
— «Первое. Немедленная ликвидация всех действий Военно-революционного комитета и его упразднение.
Второе. Немедленный отзыв из Кремля караульного батальона пятьдесят шестого полка.
Третье. Немедленный возврат вывезенного из арсенала оружия».
— Все? — спросил кто-то.
— Все, — ответил Ведерников. — На размышления господин Рябцев отпускает нам пятнадцать минут…
Говорят, люди ко всему привыкают. Раньше я тоже так думала. Неверно это! Ну как, скажите, привыкнуть к мысли, что был у тебя брат и нет брата?
Костю в шестнадцатом году на фронт отправили. Тогда большевиков где только можно хватали и под пули посылали. Не в Сибирь, не в тюрьмы, а под пули немецкие.
Чего добились? Большевики в полках, как дрожжи в тесте. Забродила армия, разобралась, против кого надо оружие повернуть.
А Костя исчез, никаких следов не оставил. Среди погибших нет, среди живых тоже нет.
Бывает, лежу ночью, сон не идет, прислушиваюсь, и все мне мерещится: то голос его слышу, то в дверь стучится…
Нет, не ко всему можно привыкнуть. По-моему, живые никогда со смертью примириться не смогут.
Пошла я работать в Озерковский госпиталь в Замоскворечье. Может, думаю, среди раненых Костя попадется. Каких чудес не бывает, чего не навидишься и не наслушаешься.
Отделение у нас тяжелое — конечности. Все больше ампутации, переломы. Привезут с гангреной — что уж тут делать?!
Я — ассистентом у хирурга. Надо — и сама справилась бы. Так вот к слову о привычке. К стонам привыкла. К крови привыкла. Одно для меня пыткой как было, так и осталось: ампутированную ногу от раненого отделить, с операционного стола снять ее. Берешь, как полено. Страшное, чудовищное что-то в этом есть: была только что нога, живая часть живого человека. А теперь — полено…
Сколько через нас увечных прошло — не сосчитаешь. В коридоре только и слышишь: тук-тук — деревяшки стучат. Дали бы волю — Керенский всю Россию на костыли поставил. Все холмы в погосты превратил бы…
Неожиданно в нашем госпитале большая перемена произошла. Как-то сентябрьским утром пригласил меня врач в кабинет для неофициального разговора.