Юрий Бурносов – Железный доктор (страница 17)

— Худой повар ни у кого не вызывает доверия! — внушал отец, весивший около ста восьмидесяти кило. — Кто в здравом уме пойдёт к беззубому стоматологу или к безграмотному учителю?

При этом он энергично дирижировал шашлычком из морских гребешков, с которого на белоснежную скатерть капал густой коричневый соус терияки.

Однако в результате у Володи имелся целый ряд проблем. Его дразнили одноклассники. Его не замечали девочки. Его не взяли в молодёжную футбольную школу, хотя футбол он очень любил. Впрочем, приучившись вкусно есть, он неизбежно начал неплохо готовить сам.

В повара Володя не собирался, конечно, но постепенно осознал, что ему ничего не остаётся. И осознавал до тех самых пор, пока в соседней однокомнатной квартире не поселился комиссованный из армии старший лейтенант дядя Толя Овсянников.

Дядя Толя служил как раз в Серебряном Бору, где и получил ранение. Познакомился с ним Володя случайно — Овсянников чинил во дворе свою новенькую «ладу-магнолию» и попросил подать ключ на шестнадцать. Володя, помимо «подай-принеси», помог дельным советом, благо у отца была такая же «магнолия», пока он не стал шефом в «Династии Романовых» и не перешёл на элитный «ЗИЛ-камергер». Отцовская лайба постоянно ломалась, как это всегда бывает с продукцией Волжского автозавода, и Володя не раз помогал её ремонтировать.

Слово за слово, и дядя Толя пригласил смышленого соседского парнишку в гости, где за пивом рассказал о страшных буднях военных сталкеров.

Володя слушал, развесив уши по плечам. Дневные и ночные рейды. Перестрелки со злокозненными сталкерами, наполовину людьми, а наполовину — продуктами Зоны, ставшими такими из-за имплантов, оплавленных во время Катастрофы.

— Да какие они люди?! — горько восклицал дядя Толя, наливая себе в стакан с пивом сто граммов водки «Медведефф». — Не люди они, Володька! Помню, у нас в боевой группе был такой Паня, ну, Павел… ты понял, карочь… Так он отбился в ночи, то ли они его отловили… Карочь, на следующий день к Барьеру подкинули — нос отрезан, уши отрезаны, мужицкое тоже всё отрезано, на груди вырезано — «Привет от Ордена»… Мы с ними тоже не церемонились, но мы-то люди. Поймали — к стенке, карочь, и только-то…

Володя вздыхал, глотая тёплое пиво, и сравнивал рассказы отца на тему: «Как мы сегодня попробовали приготовить улиток сплинандеро с орегано по-паросски» с героическими повествованиями дяди Толи Овсянникова:

— …И вот мы такие идём, четверо всего, а он — навстречу! С автобус размером, карочь, и отовсюду пушки торчат, как на линкоре! Ну, думаю, пришла пора помирать, Анатолий. Потом, думаю, чего это? Я — человек, а оно — машина железная! И тут я его, карочь, из подствольника прямо в голову! И ребята ещё помогли… Карочь, завалили мы его, а тут — второй! Они по двое ходят, если что. Ну, я и второго — с этим, правда, повозиться пришлось, шустрый оказался…

Нет ничего удивительного в том, что в результате Володя подал документы в военное училище, устроив предварительно домашний скандал. Отец пошумел-пошумел, призывая на голову непутёвого отпрыска кары всех кулинарных богов, но в конце концов сдался. Не чужой всё-таки, своё чадо, хоть и непутёвое.

Срубили Рождественского тут же, на физподготовке. После чего добрый подполковник из комиссии посоветовал, бросив сокрушённый взгляд на круглый Володин животик:

— Я помню, помню, что вы на собеседовании говорили. Если всё так серьёзно, вам прямая дорога в военные врачи. Захотите — и Зона будет, и всё что угодно… А на физику там не особенно смотрят, там голова нужна. Ну, и ещё руки.

И действительно, в Военно-медицинскую академию Рождественский прошёл без особого труда, хотя и с известными оговорками насчёт желательной физической формы. Отец подарил ему на прощание блокнотик со сборником особо изысканных кулинарных рецептов и попросил, если не заладится, возвращаться — у них как раз некий Константиныч собирался на пенсию.

В Академии у Володи всё складывалось удачно, он здорово сбросил вес, подтянулся, но любовь к хорошей кухне сохранил по сей день. Однако великим разочарованием стало то, что героический дядя Толя Овсянников оказался обычным складским сержантом, которого придавило какими-то ящиками в результате обрушения неправильно собранного стеллажа. Один из офицеров-инструкторов Академии знал его по Серебряному Бору и долго смеялся, когда Володя с придыханием пересказал ему ряд особенно впечатляющих приключений соседа.

Первой мыслью Рождественского было забрать документы и поехать на смену престарелому Константинычу, попутно высказав всё, что накипело, броненосному военсталкеру дяде Толе. Но Володя решил остаться — из гордости, из юношеского упрямства, из нежелания продемонстрировать отцу свою слабость. И сейчас проклинал себя за это решение, представляя, что мог бы не валяться на груде раскисших склизких книжек, ожидая выстрела из армгана, а стоять у котла на кухне и помешивать поварёшкой вкусно пахнущую солянку с каперсами…

Именно в этот момент на сцене появилось очередное действующее лицо.

Это был не бродячий робот-примитив с мозгами набекрень, а вполне дееспособный боевой охранный бот из числа тех, что периодически патрулировали окрестности академовского Тамбура. Обученный и перепрограммированный нанохозяевами, тускло поблескивающий синеватой вороненой сталью корпуса, смертельно опасный. Сталкеры, вероятно, сумели бы засечь его приближение вовремя, но слишком увлеклись разговором с военврачом, почуяв запах хороших денег — нет ничего занимательнее, чем разговор о хороших деньгах, — и бот нанёс удар первым.

Более или менее свежие модели охранных ботов до Катастрофы оснащались преимущественно парализаторами, электрошокерами и прочими гуманными видами оружия, призванными не убить нарушителя, а обездвижить и успокоить его. Но данный механический блюститель порядка за несколько лет изрядно изменил штатную комплектацию — шокер превратился в мощный энергоразрядник, а толстые лапы заканчивались теперь пулемётными стволами крупного калибра, вероятно, снятыми с брошенной военной техники.

Володя заметил пришельца первым, но сумел только ткнуть в его сторону пальцем, моментально потеряв дар речи. Бордер оглянулся и вжался в стену, почти растекшись по ней, словно вампир из фильма ужасов. А вот Карапет оплошал. Его армган так и валялся на полу рядом с инструментами, при помощи которых он разбирал павших примитивов. Гортанно выкрикнув на незнакомом Рождественскому южном языке, толстяк метнул в бота отвёртку, которую держал в руке, и кинулся к своему оружию.

Отвёртка громко цокнула о корпус бота и отлетела в сторону. Биомеханизм не среагировал на неё, мгновенно оценив ничтожность угрозы. Он дал короткую очередь, и четырнадцатимиллиметровые пули разорвали в клочья грудь толстяка, отбросили его к наружной стене помещёния, которая от сильного удара обрушилась и погребла тело под обломками кирпичей и штукатурки. Фуфайка с металлическим пластинами, понятное дело, удержать такой калибр никак не могла. Ноги Карапета, торчащие из-под свежего завала, судорожно дёргались, размазывая быстро увеличивающуюся кровавую лужу, словно сталкер пытался безуспешно убежать от неумолимой смерти.

Бот тем временем развернулся и, оценивая ситуацию, словно уставился на Володю. Конечно, у проклятой железяки не имелось глаз или даже объективов: она сканировала местность совсем иным способом. Но Рождественский готов был поклясться, что она смотрит на него — пристально, бесстрастно, изучающе.

С пальцев Бордера с треском сорвался сияющий ярко-красный шар и врезался в противника. Бот успел среагировать на раздражитель и сместился в сторону, прежде чем его поразил направленный прямо в центр корпуса файербол, но после ослепительной вспышки от попадания огненного мяча в правую лапу-пулемёт та оказалась неуклюже вывернута вбок и явно небоеспособна. Воспользовавшись секундным замешательством врага, Бордер отклеился от стены и с разбегу прыгнул в пролом. За жужжанием механизмов бота и тихим шелестом так и не прекратившегося дождя лейтенант всё же услышал, как лысый сталкер неудержимо катится вниз по обломкам, увлекая за собой лавины мусора.

Рождественский оказался лишён обоих пистолетов, да и вряд ли они помогли бы ему в схватке с противником подобной весовой категории и огневой мощи. Бот, очевидно, убедился, что военврач безоружен, и стоял неподвижно: то ли прикидывал, что делать с Володей дальше, то ли совещался с кем-то по мю-фонной связи. Убивать добычу он пока не собирался — у него определённо была директива собирать поверженных безоружных человеков живыми.

Однако и Володя сделать ничего не мог. Он осторожно пошевелился, проверяя, восстановились ли мышцы. Они ныли, но работали, пусть и не на сто процентов. А толку? С ножом на биомеханизм кидаться, как покойный Рахметов? Так то были пауки, они сравнительно мелкие и хрупкие. А здесь — всё равно что на танк.

— Слушай, может, я пойду? — осторожно спросил Рождественский. Мало ли, вдруг этот бот только на сталкеров настроен, а военных не трогает?

Биомеханизм молчал и не двигался, только рефлекторно подёргивал искалеченной конечностью: где-то в шарнирном суставе продолжал работать заклинивший искорёженный сервомеханизм.