Юрий Бурносов – Вечное пламя (страница 64)
– С мясом! Приятного аппетита, товарищ генерал.
Болдин попробовал. Каша была обжигающе горячая, но невероятно вкусная. Генерал вдруг вспомнил, что сегодня только завтракал.
– Как снабжение?
– Пока хорошо. Колхозы не все разорены, помогают. Правда, говорят, что по окрестным деревням каратели прошли. Жителей сгоняют, избы жгут, колодцы травят… Крупные колхозы пока не трогают.
Болдин покачал головой.
«Уходить надо. Иначе и сами останемся без снабжения, и местное население против себя восстановим. Вот только бы разведка вернулась. Язык нужен, позарез нужен язык…»
Он вздохнул и продолжил ужин. Доев кашу, неожиданно ощутил желание потребовать добавки, но сдержался, знал, что насыщение придет позже и перебор с кашей ляжет на желудок тяжестью.
Вспомнилось, как в далеком уже пятнадцатом году, совсем в другой жизни, такой же кашей кормили польские повара. И он, молодой унтер-офицер, ел с жадностью, продрогший, вымокший, нахохлившийся. А поляки улыбались, предлагали добавки и называли братом.
А потом его орлы приволокли немца. Откровенно гражданского, которого неведомо как занесло в прифронтовую полосу. Не то что-то прятал, не то что-то искал… Ни документов, ни оружия, только большая размокшая картонная коробка, полная бумажками доверху. Фриц верещал что-то про науку, про каких-то магистров, про руны. Пытался бумажки порвать. Молодому Болдину тогда показалось, что он спятил от страха.
Но немец оказался птицей не маленькой, потому что за него ухватились, его взяли под особый контроль. И все бумажки бережно спрятали.
«А ведь тогда все чуть ли не самого Распутина ждали… Да только немец умудрился в петлю слазить, когда разведочное отделение за него ухватилось».
– Хорошая каша! Молодец… – Болдин допил чай, крепкий и очень сладкий. – Спасибо!
– Да на здоровье, товарищ генерал, – повар расплылся в улыбке и спросил с надеждой: – Может, все-таки добавочки?
– Ну нет, – генерал поднялся из-за стола. – Оставь разведке!
Болдин отошел от стола.
Молодой унтер тогда не обратил внимания на угловатые закорючки, которыми были исчирканы листочки. И если бы не суета, которую развело вокруг разведочное отделение, так и не осталось бы ничего в памяти. Кто знает, как бы тогда сложилась судьба?..
На курсах «Выстрел» эти закорючки всплыли снова. Из совершенно неожиданных рук…
69
Секретарь кивнул:
– Проходите, товарищ Болдин. Лев Захарович уже ждет.
Болдин, которого сорвали с кафедры, провел рукой по волосам, без надобности поправил ремень и открыл дверь.
– Здравия желаю, товарищ Мехлис!
Заведующий бюро секретариата ЦК Лев Захарович Мехлис, фактически личный секретарь Сталина, поднялся из-за стола, широко улыбнулся и указал на стул.
– Проходите, Иван Васильевич. Присаживайтесь. И чувствуйте себя как дома. Курите?
– Нет, спасибо! – Болдин подошел к столу и тут заметил, что в кабинете Мехлис не один. У окна сидит, закинув ногу на ногу, человек. Крупный нос, глаза чуть навыкате, родинка на щеке, маршальские звезды в петлицах. Тухачевский.
Болдин снова вытянулся. Робеть перед начальственными чинами он не привык, но такой концентрации армейского и партийного руководства на единицу площади не ожидал.
Тухачевский лениво махнул рукой.
– Садитесь, садитесь! Нечего тут козырять. Успеется еще.
В кабинете стоял густой запах одеколона, смешанного еще с чем-то, неприятным, пугающим.
Мехлис усмехнулся.
– Чаю хотите?
– Спасибо. – Болдин слегка кашлянул, в горле отчаянно першило. – Очень кстати.
Лев Захарович нажал на скрытую кнопочку. Через мгновение в дверь деликатно протиснулся секретарь с подносом. Три стакана чая в серебряных подстаканниках, сахарница с рафинадом и бутерброды. Все сервировано аккуратно, салфеточки, ложечки. Секретарь каким-то балетным бесшумным движением поставил блестящий поднос на маленький столик и вышел, аккуратно прикрыв за собой двери.
Тухачевский одобрительно крякнул. Его полные красные губы сложились в улыбку.
«Неприятный рот, – подумал Болдин. – Будто бы мокрый… И красный все время. Как будто крови напился…»
Гоня от себя неаппетитные ассоциации, Иван Васильевич взялся за теплую ручку подстаканника. Спину Болдин старался держать прямо.
Мехлис насмешливо следил за Болдиным. Тонкие губы улыбались, но глубокие черные глаза смотрели пристально.
– Студенты везде одинаковы. Даже если это студенты Красной Армии. Нагружают профессора?
– Так точно, – Болдин кивнул. – Нагрузка серьезная.
– Но преодолимая?
– Конечно. Как говорил генералиссимус Суворов: «Русский солдат не отступает».
Мехлис засмеялся. Но Болдин заметил, что Тухачевский сморщился.
– Мелко мыслите, товарищ Болдин. – Маршал двумя пальцами взял с тарелочки бутерброд. – Речь надо вести не о каком-то русским солдате, а о бойце мировой революции. Вот к чему следует готовиться и на что равняться. Смотреть стоит вперед, а не в прошлое, где люди делились по национальностям. Что же получается, русский солдат не отступает, а какой-нибудь другой – трус? С такими афоризмами мы далеко не уйдем, а наш путь…
Мехлис кашлянул, и Тухачевский замолчал.
– Не о том речь сейчас, Миша. О мировом интернационале вы потом поспорите, если случай будет. Что ты разошелся, как на трибуне? – И личный секретарь Сталина громко засмеялся.
Тухачевский неопределенно хмыкнул.
– Гадаете, зачем вас вызвали, Иван Васильевич? – хитро прищурившись поинтересовался Мехлис.
– Так точно!
– Не стану вас томить. Позвали мы вас, Иван Васильевич, – Мехлис вышел из-за стола, прошелся по комнате, – чтобы вы нам рассказали про один случай, который приключился с вами на войне.
Худощавый, затянутый в строгий черный френч, Лев Захарович походил на ворона. Длинный крючковатый нос только прибавлял сходства.
Болдин прокашлялся. Чай он от волнения пересластил, и потому першение в горле не стало меньше, скорее наоборот.
– Со мной разное на фронте случалось, – осторожно ответил Иван.
– Я напомню. – Мехлис снял с полки черную тощую папку и подошел к столу. Развязал тесемки и вынул оттуда несколько листочков. – Вот посмотрите, знакомые картинки? – Пока Болдин рассматривал черточки и палочки, которыми был густо усеян листок, Мехлис снова сел за стол, вынул из верхнего ящика небольшую металлическую бляшку. – А вот это не встречали?
«Меньше болтаешь, дольше живешь… – промелькнуло в голове у Болдина. – Интересно, кто стукнул? Мелихов или Якимец?»
В черной папочке, аккуратно разглаженные, восстановленные, лежали те самые бумажки, которые пытался спрятать в прифронтовой зоне несчастный немец, схваченный орлами старшего унтер-офицера Ивана Васильевича Болдина. Не далее как вчера он рассказывал историю про странного немца с закорючками в офицерском общежитии. За стаканом и фронтовыми байками со всех сторон света. И вот тебе раз!
– Рассказывайте, не бойтесь. Эта наша с вами беседа не протокольная. Я вам, вы мне… Знаете же. – Мехлис потер руки, как бы показывая, мол, рука руку моет. – Нам все интересно. Каждая деталь. Это очень важно.
Мехлис расплылся в улыбке, а Тухачевский облизал красные губы, отчего стал еще больше напоминать вурдалака.
– И пожалуйста, – с каким-то особенным выражением произнес Лев Захарович, – очень вас прошу, не упускайте ни одной детали. И про Распутина тоже расскажите…
В кабинете вдруг стало очень холодно.
70
После того разговора Болдин на многое посмотрел иначе. Словно в большой, многомерной и сложной мозаике обнаружилась логика, и разноцветные кусочки разбитого стекла вдруг перестали быть мусором, в них наметился странный, очень сложный рисунок.
– Нет ничего случайного, – говорил потом Мехлис.
Теперь Болдин не мог с ним не согласиться.
На бумажках повесившегося немца и в черной папочке, что хранилась в кабинете заведующего бюро секретариата ЦК Льва Захаровича Мехлиса, где, как оказалось, были и другие похожие документы, часто повторялся один и тот же рисунок. Тот самый, что лежал сейчас в кармане у Болдина, вышитый серебряными нитями на черном кусочке ткани. Угловатое пересечение разных черточек, палочек. Сложная рунная вязь.
От этого на душе становилось тревожно, муторно. И генерал в очередной раз пожалел, что не шлепнул того чертового немца прямо на месте. А все его бумажонки не пустил на самокрутки, как предлагали солдатики… Хотя кто знает, как бы курились