Юрий Бурносов – Алмазные нервы (страница 36)

Болтун вскочил. Болтун побежал. Он знал, что это последний бег в его жизни. Он вложил в него все остатки сил измученного наркотиками и работой тела, всю радость последней свободы, всю злобу последнего рывка, который делает смертельно раненный зверь. Он рассекал воздух грудью, расставив руки в стороны, как птица крылья, когда в спину его что-то толкнуло, без боли, без звука… Был только ветер, что свистел в ушах, только уходящая тянущая боль в усталом теле… Толкнуло снова и снова… Болтун оторвал ноги от пола и… полетел. Куда-то вверх, в свет и тьму. Туда, куда он стремился всю жизнь. В покой.

И Ветер мягко принял его в свои объятия.

Маленькая камера под потолком знает, что никогда она не будет лезть в чужие дела, никогда она не станет такой же глупой, как человек, никогда… Маленькая камера под потолком только наблюдает за человеком, больше ничего.

Я видел, как он умер. Как его тело вылетело с высоты второго этажа через окно, рассыпая вокруг себя игольчатые звездочки разбитого стекла. Сила удара тела о поверхность окна была такова, что пуленепробиваемые стекла не выдержали и посыпались вместе с ним наружу. Мертвое тело упало на асфальт, оставив позади все, что когда-то носило его имя.

Во всех радиодиапазонах звучал громкий рев. Это Тройка запустил коротковолновый передатчик. Когда мы вырвались на площадь перед зданием, передатчик смолк. А мы увидели, как из машины Тройки вылетает человек. Спиной вперед, через дверь водителя. Дверца лежала рядом… А сам Тройка вышибает заднее стекло и, упав на асфальт, мчится в нашу сторону, изрядно хромая и придерживая руку, висящую под неестественным углом.

Мартин с визгом затормозил и, сжигая покрышки, почти на месте развернул автомобиль к бежавшему Тройке.

— Поднажми! — закричал я, хватаясь за рукояти управления пулеметом.

Тройка поднажал и, сообразив, что я собираюсь делать, сместился чуть вправо. Из машины за его спиной выбралось несколько человек, еще двое бежали за Тройкой от здания. Я не знал, в какую сторону направлен пулемет в багажнике, на всякий случай вывернул рукояти в крайнее положение, противоположное движению Тройки И вдавил все кнопки, что отвечали за стрельбу. Просто не было времени разбираться, что там к чему…

Машину тряхнуло так, что непристегнутый Мартин стукнулся о руль лбом и протестующе закричал. Багажник остался на месте, просто с одной стороны в нем образовалось отверстие величиной с голову взрослого человека, из которого вырывалось злое пламя, плюющее свинцовыми огурцами. Судя по плотности огня, пулемет был многоствольный.

Плотный пулеметный огонь ударил в здание… Во все стороны полетели ошметки бетона, камня, стекла… Я передвигал рукояти. Машина тряслась, как паралитик во время приступа.

Взрыв!!! Это задетая припаркованная машина выразила протест единственным доступным для нее в сложившейся ситуации способом. Краешком глаза я отметил, как в сторону полетело колесо…

Вдруг что-то бухнуло, и у меня закрыло обзор. Гениальный конструктор, что встраивал крупнокалиберный пулемет в машину, совсем забыл, что крышка багажника крепится на замочек… И именно этот замочек я только что и расстрелял. Разрезанная до середины крышка багажника открылась и закрыла обзор!

Мне повезло, что в поле моего ограниченного зрения появился Тройка. Поняв, что зацепить его уже не могу, я вслепую начал поливать огнем площадь, дергая рукояти управления то вправо, то влево, то иногда вверх… Позади сиденье тяжело дернулось, и мы рванули с места, как на реактивной тяге. И именно в этот момент в пулемете кончились патроны… В наступившей тишине было слышно, как вращаются, остывая, стволы в багажнике…

Крышку сорвало, когда мы выехали с площади и нас подкинуло на каком-то бугорке. Я еще успел удивиться, какой, на фиг, бугорок в центре города. Последнее, что я заметил, — это как на разгромленную площадь съезжаются какие-то машины.

Тело Болтуна так и осталось лежать на усыпанном стеклом и бетонной крошкой асфальте.

28. Константин Таманский

Независимый журналист

34 года

Мы с Вальчиковым приехали — а вернее, примчались — к штаб-квартире якудза в считанные минуты, после того как один из шептуновских полевых командиров сообщил, что операция провалена. И отнюдь не по нашей вине.

Старик кореец лежал на асфальте, и даже при первом взгляде было ясно, что он мертв. Безнадежно и бесповоротно мертв. Рядом уже суетились шеповские медики, жужжали пилкой, готовились переложить в контейнер мозг старика. Но покойник приложился головой… Вряд ли что получится.

— Будьте внимательны, — сказал Вальчиков. — Это район якудза. Не думайте, что если вокруг не кишат японцы, то все в порядке. За нами следят сотни людей и десятки камер. Они не вмешиваются только потому, что им не велено вмешиваться. Война-то не объявлена.

Я и сам понимал, что японцы могут нас раскатать по асфальту почище, чем старика изобретателя. Двенадцать пехотинцев на трех машинах да мы с Вальчиковым — не слишком опасная боевая единица…

— Старичок-то сам кинулся, — сказал, подойдя к нам, неизвестный мне плотного сложения человек. — Наши видели.

— Да уж. Якудза так просто с людьми не расправляются, не их стиль, — согласился Вальчиков. — А кто тут фейерверк устроил?

— Вот тут-то самое интересное. Парнишки эти, которые старика на барахолке нашли. Не такие простые парнишки, не пальцем сделанные. — Толстяк поправил брючный ремень, который сползал: на нем явно была укреплена кобура, не видная за длинными полами пиджака. — На хорошей тачке, оборудованной крупнокалиберным пулеметом. Судя по всему, у япошат есть жертвы. Нажили себе врагов ребятишечки.

— Их отслеживают?

— Пошла машина следом, вроде пока не потеряли. Несутся парнишки по городу сломя голову. Боятся. И правильно боятся, потому что японцы тоже за ними поспешают. Параллельно нашим. Постараемся отсечь так, чтобы ничего не заподозрили…

— Проследите, где спрячутся. Пока не трогайте, — распорядился Вальчиков. — Опа! Гости к нам.

От вестибюля ближнего здания к нам не спеша приближался японец. В последнее время я насмотрелся на них более чем достаточно, но до сих пор японцы для меня на одно лицо. Этот ничем не отличался от собратьев — чинный, маленький, чистенький, прилизанный, в костюмчике. Я вспомнил, что в детстве мы дразнили японцев «джапами». Хорошее слэнговое слово, но почему-то не прижилось.

— Вальчиков-сан? — осведомился японец, приблизившись и поклонившись.

— Я.

— Господин Тодзи просит вас покинуть нашу территорию. Вас слишком много, и среди вас есть вооруженные люди. Если Вальчиков-сан желает, он может оставаться здесь сколько угодно долго и беспрепятственно передвигаться, но вооруженные люди должны уехать. Мы соблюдаем условия, просим соблюдать условия и вас.

— Хорошо. Сейчас. Может, объясните на прощание все вот это… — Вальчиков обвел рукой окрестности, имея в виду труп старичка и горящую неподалеку машину.

— Это наши внутренние проблемы, Вальчиков-сан, — улыбнулся японец. — Не будете ли вы так любезны не акцентировать на них внимание?

— Ну, пока, самураи. — Вальчиков дал своим команду убираться и полез в машину.

Мы ехали по мрачной Москве, и все вокруг казалось отвратительным. Вальчиков беспокойно тер пальцами глаза, потом повернулся ко мне:

— Ненавижу японцев. Все у них не как у людей. Знаете, как собака лает? По-японски?

— Так же, как и по-русски, — предположил я.

— А вот и нет. Для японца собака лает «ван-ван». А кошка мяукает «няа-няа».

— Ну, это похоже. Я про кошку.

— Ага… А листья шуршат «каса-каса». Вы хоть раз задумывались, как изобразить звук шороха листьев под ногами? По лицу вижу — никогда. Потому и не терплю японцев. Поубивал бы.

— Скоро такая возможность вам представится, — порадовал я его. — Если можно, верните меня домой, за город. А пока я вздремну.

Игорь хозяйничал. Он жарил на сковороде что-то мясное, обрызгивая стены жиром. Автоматическая мойка была забита грязной посудой.

— Сломалась, зараза, — просто сказал Игорь, показав на нее пальцем. — Как успехи?

— Хреновые успехи. Подох дедушка-изобретатель, да так удачно подох, что мозгов не соберешь.

— Ну и ладно, — философски сказал Игорь, — Жрать хочешь?

— А что это у тебя?

— Это у меня мясо.

— И что ты с ним сделал? Решил уничтожить?

— Поджарил. С овощами, с луком. Соус у тебя какой-то тут был, тоже туда бухнул. Острый, правда… Но можно пивом запивать, в холодильнике еще полно.

Мы расположились на веранде. После «Былины» есть не хотелось, но и обижать повара было негоже. Я осторожно попробовал маленький кусочек, нацепив на вилку. Стряпня моего найденыша и впрямь оказалась пристойной, чего я никак не ожидал.

— Ничего, — похвалил я, запивая мясо ледяным пивом. — Где научился?

— Да у меня батя раньше поваром был… Ресторанчик свой имел в Ки-Уэсте.

— Постой, постой… Ки-Уэст — это ж Штаты.

— Так я там и жил. А потом эта чертова программа «Цивилизация», батя клюнул, ну и переселились в Новую Москву. Оказалось, зря, батя и подсел на «белый». Дальше ты знаешь.

— А мать?

— Мать скинхэды убили, еще в Америке. Там волнения были, а она из магазина вечером шла.

— Скинхэды? С чего бы это?

— Мы ж черные. — Игорь посмотрел на меня с удивлением. — Разве не видно?

— Нет.

— Я негр. Правда, отбелился. У нас один парень, Сальвадор, он раньше в медицинском учился, такие вещи делает. Дешевле, чем в салонах. Только гарантии никакой, говорит, зависит от индивидуальной активности пигмента. Но я вот четыре года хожу, ничего еще не проявилось…