Юрий Бриль – Иллюзии Аннапурны (страница 5)
Я остался один, только ум в раздвоенном состоянии. Неужели Дава решил прибегнуть к тронг-джугу? Интересно, через какую чакру он будет входить и выходить из тела? Неужели через саха-ха-ха-срару?! Или все-таки через аджну? Жаль, этого я теперь не узнаю. Или все-таки пойти за ним?.. Тысяча метров вниз, тысяча метров вверх… О, мои бедные ноги!..
Никуда я не пойду. Здесь хорошо, посижу часок-другой. Высотная полянка расшита цветастым ковром. В изобилии цвели примулы, являя все разнообразие вида: чисто-сиреневые с желтым солнышком вкруг тычинок, малиновые, розовые… Загляделся на пчелу: мохнатая труженица перелетала от одного распустившегося бутона к другому, она собирала свою коллекцию, тонко отличая вкус нектара и пыльцы каждого растения, и готовила мед, всякий раз неповторимый по вкусу. Мед — венец ее искусной работы. Вряд ли она догадывается о существовании пасечника. Я тоже собираю впечатления лично для себя, смакую их сладкий мед и ни о каком пасечнике не думаю.
Путешествие в группе или даже вдвоем имеет много минусов. Хочешь или нет, надо подстраиваться под компанию: идти в заданном ритме, который, может, тебе и не подходит, отдыхать, есть-пить, бегать до кустиков по команде. Но даже не это самое плохое. Терпеть не могу, когда говорят: «Ах, какой красивый закат, посмотри! О, какое облако, оно похоже!..» Куда хочу, туда и смотрю. Скажу больше, в последнее время я меньше готовлюсь к путешествиям, восторженные отчеты о тех местах, которые я собираюсь посетить, меня не цепляют. Мало интереса тащиться на поводу чьих-то впечатлений. Встаю на тропу с чистым сознанием.
Итак, паломник времени и пространства, я шел навстречу ветрам, свободный в своей воле и желаниях, со звенящей пустотой сознания, готовой жадно поглотить еще не распакованный, перевязанный подарочными ленточками, созданный лично для меня огромный, искрящийся радостью, удивительный мир. Шнурки бы еще завязать… Почему они у меня всю жизнь развязываются?..
Широкая морена предстала моему споткнувшемуся взору. Я увидел первозданный хаос, циклопическую лабораторию камня под открытым небом; ледник поработал на славу, оставив после себя валуны размером с высотные здания, ломаные булыжники, щебенку, горный конгломерат, перетертый в песок и глину.
Намеки на тропу пропали, я наметился на отполированный языкастым ледником скалистый холм, что альпинисты называют «бараньим лбом», чутье подсказывало: там тропа возобновится. Я шел, осторожно обходя валуны и завалы камней, пошевели какой-нибудь — и сразу обрушится лавина. Выбирая, куда ступить, я присмотрел идеально ровную поверхность — асфальт так не положить. Манила, посверкивая слюдяными блестками. Прыгая по камням, порядком отбил пятки, ноги заслуживали хотя бы краткого отдыха… Ступил и провалился. По щиколотки… Еще шаг — и сразу по колено. Трясина. Обманка, затвердевшая сверху тонкой корочкой, под ней грязь, вязкая глина. Завяз, как муха в меду, чуть вытащил одну ногу — другую только глубже засосало. Не хватало еще мне утонуть в болоте. И где? В горах!
Горы тем и примечательны, что всегда преподнесут сюрприз. Бывает, что и не очень приятный. Болото в горах — не такое уж и редкое явление. Обычно оно верховое, безопасное, найти топкое болото — надо постараться.
Как бабочка, нанизанная на булавку, взмахну еще крылышками, разок, другой… Проходя мимо моих жалких мумифицированных останков, какой-нибудь треккер скажет: «Надо же так влипнуть, ну не дурак ли?» Да, так глупо и бездарно распорядиться своим телом, когда открывалось столько привлекательных возможностей: сорваться в пропасть, угодить под камнепад, получить порцию лучшего яда от самой царицы змей… Что остается, вытянуть себя за волосы? Это получилось только у одного человека, благодаря тому, вероятно, что физику он не изучал…
Разумным было хотя бы освободиться от поклажи, я разложил дождевик, бросил на него развернутый штатив и рюкзак, получилось нечто похожее на понтон. Опираясь на него, попытался высвободиться из трясины. Пыхтя и пуская пузыри, моя опора медленно погружалась, но все же удалось выдернуть левую ногу, она вдруг выскочила из грязи легко, будто кто-то державший ее отпустил… — зато ботинок остался на глубине. Я нащупал его рукой, попробовал вытянуть. Трясина цепко держала добычу. Сообразив, что таким образом демоны болота востребовали от меня подношение, я смирился с утратой. Плотик тоже глубоко завяз, но благодаря ему мне все же удалось переставить ноги на меньшую глубину. По уши вывалявшись в грязи, я наконец выбрался из болота. Эти несколько шагов стоили десятка километров. Добравшись до «бараньего лба», устроил основательный привал. Благо неподалеку шумел водопад, удобно было отмыться от грязи. У меня в рюкзаке были еще пластмассовые тапки с дырочками, которые я прикупил в Израиле, там все в таких щеголяют. Оставшийся ботинок следовало похоронить с подобающими почестями. Ботинки прослужили мне верой и правдой около десяти лет и где только не печатали свои следы. Я уже выстроил из камней небольшой склепик для него и приготовился произнести прощальную речь, но подумал, что практичнее было бы оставить ботинок. Пусть хотя бы одна нога будет нормально обута. Доковыляю до деревни, а там что-нибудь раздобуду.
Чутье не подвело, я нашел потерявшуюся тропу, даже две. Но две — это гораздо хуже, чем одна, — следовало сориентироваться. Ноутбук и мобильник не включались — все мои гаджеты, отлученные от розетки, сдохли со всеми вытекающими географическими последствиями. Карты надежнее носить в бумаге, а не на электронном носителе. Загнанный теперь в ловушку своих непомерных амбиций, я в очередной раз признал: к путешествию надо лучше готовиться.
Любая тропа рано или поздно приведет к людям, так что особо не стоило расстраиваться. Вопрос только в том, рано или поздно. У меня все же был какой-никакой план, конкретные белые пятна, которые я намеревался раскрасить.
Есть разные способы сориентироваться на местности, помню наставление инструктора, который учил нас в детстве: «Ребята, видите мох? Значит, вы на Севере». Ладно, открою вам самый простой и надежный способ: подождите путника и расспросите его. Я сел, навалился на рюкзак, устроился ждать. Долго ли, коротко ли вглядывался в едва заметную тропку, идущую вдоль ущелья, в просинь неба и белизну снегов. Грандиозное, подавляющее своим величием внешнее полотно. Кто б сомневался, что это подлинник, и я в нем жил, уверенный в том, что живу подлинной жизнью. Воздух был настолько прозрачным, что, продолжая вглядываться, я начал замечать едва уловимые трещинки, свидетельствующие о древности и обветшалости этого, в сущности, декоративного мира, сквозь которые пробивался голубой мерцающий свет грядущего обновления… Я стоял на пороге какого-то важного открытия. Наверно, такое чувство испытывает реставратор, когда под поверхностным добротным, но все-таки ординарным изображением ему открывается живописный слой бесценного, заверенного печатью вечности, произведения искусства.
Я не знал слова «шуньята», не особо заморачивался сложными понятиями, но, если оглянуться, немало прошел к осознанию «пустоты». Ничего особенного, каждому дано стихийно или осознанно путешествовать в своем сознании. Мои медитации на пустоту не были похожи на те, что практиковал Дава. Они связаны с занятиями искусством, что является тоже эзотерической практикой со своей особенной технологией. В детстве я ходил в изостудию и довольно рано вкусил этой сладкой отравы творчества. В нашем зачумленном дымами промышленном городе для нас, детей подземелья, ДК был настоящим храмом искусства. Особую атмосферу создавали картины на стенах студии, учебные гипсовые изваяния античной классики: маска Венеры, скульптура Артемиды, голова Лаокоона… Вдыхал запах масляных красок и скипидара, устанавливал мольберт с чистым холстом… Всматривался в пустоту холста, в саму ткань, переплетение волокон, неровности, которые так притягательны для пристального взгляда. Но чем больше всматривался, тем отчетливее ощущал заинтересованное присутствие неких осязаемых сущностей по ту сторону, они ждали моего первого мазка, им важно было проявиться по эту сторону, высказать нам свое сокровенное, и они цеплялись за любую возможность. Даже во мне они видели подающего надежды юного эмиссара. Но что с меня взять, с неумехи?! Я блуждал по незнакомым мирам, мне показывали космические ландшафты, текучую красоту бесконечно меняющихся форм, и забывал о том, что надо есть и пить, что давно уже пора домой. И уходил из студии на подгибающихся от слабости ногах, весь перепачканный краской. Если бы у меня было хоть немного таланта и я бы смог отобразить то, что видел, я бы состоялся как великий художник. Но вовремя понял: не дано.
По прошествии лет и бестолковых блужданий я снова вернулся к своей практике, но теперь вместо холста — пустой лист, вместо краски — слова. Мне было тесно в четырех координатах, я уходил в другую реальность, чем является пустотная ткань повествования, сплетенная из причин и следствий, — обновленная иллюзия, наведенная энергией морфем, суффиксов и флексий. Если бы я снова не почувствовал волнительное дыхание по ту сторону листа, бросил бы это занятие. Но теперь я осознал ответственность, согласился со своей миссией. Случилось, заглянул в мистику, случилось, мистика заглянула в меня… Не всегда цивилизация, в которую я входил, была благостной. Ее иллюзии врывались в мою реальность, сны становились явью. А явь — сном. Бывало, ходил по краю пропасти. Жутко интересно, но больше жутко… Как это было, к примеру, «В городе Туаннезия». Со временем я отвернулся от мистики, а она, соответственно, от меня. На собственном опыте убедившись, что любая мыслеформа имеет свойство проявляться, я решил писать только о хорошем. То есть о путешествиях. Просто описываю тропы, по которым прошел. Правда, иногда возникает искушение описать и те, по которым мог бы пройти, коль скоро бы на них свернул.