Юрий Бриль – Экскурсия в Тауантисуйю (страница 1)
Экскурсия в Тауантисуйю
Глава
Кориканча
Я окунулся в туристическую толчею, как в желанную пенистую морскую воду. Течение понесло по улицам древней столицы империи инков, мимо зданий времен конкистадоров, с оборочками фундаментов и фасадами древней доколумбовой кладки, мимо зазывно открытых магазинов и турбюро, мимо шелестящих зеленым листопадом обменных пунктов.
Что придает Куско особую живописную привлекательность — перуанские женщины. В красочных юбках, с обязательным платком-узлом за спиной и шляпой они особенно неотразимы, когда еще нянчат на руках младенца ламы. За небольшую плату они не прочь сфотографироваться. Повсюду шла бойкая торговля индейскими безделушками, шерстяными вязаными шапочками, кофтами, свитерками, пончо и т. д. Кипел и кружился пестрый туристический карнавал. О беспорядках, что случились в департаменте Мадре-де-Дьос, никто не поминал. Гремучие пампасы, из которых я только что вынырнул, никоим образом не соединялись с этим благополучным и открытым миром.
Меня прибило к Кориканче, откуда начинаются все экскурсии. Именно здесь по преданию обосновались Сапа Инка Манко Капак и его сестра-супруга Мама Окльо, построив первую хижину. В центре города на фундаментах разрушенного конкистадорами храмового комплекса был построен собор Святого Доминика. Туристы щупают безукоризненную древнюю кладку, удивляются мастерству, повторить которое никто теперь не сможет, перетирают легенды о былом великолепии Золотого сада. Кориканча (Золотой двор) был центром древнего мира, сравнить его можно лишь с храмом Соломона в Иерусалиме, от которого так же остались лишь часть фундаментов и стена. Чтобы увидеть это великое чудо и умереть счастливым, люди проделывали огромные расстояния.
Вот я здесь, в самом центре Куско, в самом сердце пумы. (Доколумбовый Куско очертаниями напоминал пуму). Я вышел на террасу храма и попытался представить, где у этой пумы голова, а где хвост. Головой была крепость Саксауаман, сохранились еще ее руины, хвостом — река Вилькамайо. Вокруг храмового комплекса, когда-то теснились дворцы вельмож, дома горожан, а если оглянуться назад, то ближе к хвосту можно было увидеть императорские склады, тюрьму… Испанцы неузнаваемо изменили облик Куско, он и дальше в течение последних 500 лет внешне менялся, но что-то в нем, в его древних камнях, все же осталось — загадочное и притягательное — видимо, где-то в душе он по-прежнему оставался пумой с сердцем Кориканчей.
Я вернулся в хостел, присел на кухне, попросив хлопотавшую у газовой плиты приветливую женщину заварить мате де кока. Вскоре я получил чашку, затем вторую и третью.
Ко мне подсел с чашкой мате хозяин хостела, словоохотливый Григорио.
— Как тебе Куско?
— По правде сказать, впечатляет… Но представляю, каким он был!.. Приходится только сожалеть, что Колумб открыл Америку!
— Уж не хочешь ли ты ее закрыть? — хитро сощурился он.
— Я о том, что, если бы Америку открыли в наше время, разрушать храмы и дворцы никто бы не стал, тем более переплавлять бесценные художественные произведения в тупые слитки золота и серебра, и я бы увидел Храм Солнца во всем его блистательном великолепии.
— Думаешь, человечество умнеет? Вся штука в том, что во времена конкистов не был развит туристический бизнес. Я в этом бизнесе уже 20 лет и замечу: именно туризм спасает мир от разрушения. Сохранять культурные ценности выгодно. Это приносит стабильный доход. И сегодня победил бы трезвый расчет: золото не тратится оттого, что на него смотрят зеваки. Показывай за деньги хоть тысячи лет… Хочешь экскурсию? — И он выложил передо мной кучу проспектов. — Выбирай. Рекомендую Мачу Пикчу, город открыли только в 1911 году, отлично сохранился.
— Мачу Пикчу у меня в плане, но для начала я бы хотел выяснить, можно ли здесь найти настоящего курандеро, чтобы поучаствовать в церемонии Айяуаски. Есть у тебя связи, Григорио? Организуй.
— Мм… такую экскурсию у меня никто не спрашивал. Дай время — я наведу справки.
— О’кей, я пошел спать. — Пока добирался в Перу, у меня произошла путаница со временем. Надо было иметь в виду, что разница с аргентинским временем в Боливии в 2 часа, а здесь, в Перу, — в 3. Часы в мобильнике я не переводил — получалось, что всю дорогу торопился жить.
Рано утром перед дверями хостела остановилась старенькая «японка», я погрузился в нее, и, громыхая по узким улочкам Куско, мы помчались через весь город, чтобы забрать еще поджидавшую на перекрестке женщину.
— Онкологическая, — пояснил Антонио, так звали водителя. — Она, как и ты, нуждается в лечении.
— С чего ты взял? Я здоров, как Маугли.
— Только за лечение может быть не жалко платить такие деньги!
— Не только, — возразил я. Всю дорогу мы философствовали на эту тему, и в итоге пришли к замечательному открытию: есть две вещи, за которые не жалко денег, лечение и выпивка, в чем и состоит диалектика жизни — гробить здоровье и восстанавливать его.
Деньги были не очень большие, даже со всеми комиссионными, полагавшимися всей цепочке посредников, от Григорио до курандеро. Выехав из Куско, мы поднялись на гору, с которой открывался панорамный вид на город, на грозовое небо, набухшее черными тучами. Я попросил Антонио остановиться на минуту, сделать снимок.
Дальше ехали горной долиной, петляя вдоль речки. Часа через два мы въехали в небольшую деревеньку и остановились у крайнего дома, как и все остальные, сложенного из адобы (сырцового кирпича) и крытого тростником. Усадьбу курандеро отличала живописная зеленая лужайка с тропинкой к подвесному мостику через речку.
— Это Пома (с языка кечуа — пума), — представил Антонио вышедшего нам навстречу немолодого худощавого индейца, — потомственный курандеро.
— А Катари! — приветствовал он меня, как старого знакомого.
— Вообще-то я…
— Катари-Змей, — потрепал он меня за плечо.
Я не стал спорить, догадываясь, что новое имя на время экскурсии надо воспринимать как часть церемонии. Поговорив с онкологической, шаман приступил ко мне:
— Что болит?
— Не поверишь, но я чувствую себя превосходно.
— Еl helminto (глисты), — заглядывая мне в глаза, определил курандеро.
— Нет у меня глистов.
— У всех есть, а у тебя нет?! — настаивал шаман. — Даже у Сапа Инки Атауальпы был один.
— Откуда тебе известно?
— Иначе бы он не проиграл битву при Кахамарке.
— Пусть глисты, мы не гордые, — согласился я, — только не о том разговор. Видишь ли, Пома, я — путешественник, охотник за новыми впечатлениями, и у тебя я только потому, что слышал, будто Лоза Мертвых может быть гидом в труднодоступных местах, куда и самолетом не долететь.
— Она может, — кивнул Пома и, помыслив, добавил: — посоветоваться надо с дедушкой Вильяком Уму. — Он сходил в дом, вынес чичу в бутылочке из-под пепси и удалился в ветхий дощатый сарайчик.
Его не было довольно долго, и я, любопытствуя, заглянул в щель сарайчика — на стуле сидела мумия. Глаза, сделанные из раковины и цветного камня, жутко посверкивали в полумраке. Разглядел потрескавшееся, будто из глины, лицо мумии с отколотым кончиком носа, безгубый рот с янтарными зубами… Из-под мантии, расшитой в черную и желтую клетку, торчали терракотовые руки. Пома советовался с дедушкой на языке кечуа, подливая чичу на плоский камень алтаря перед ним. Послышались скрежещущие звуки, меня как ветром отнесло от сарайчика — дедушка явно что-то вещал, отвечая на вопросы Помы.
Я еще подумал: подобает ли мне, христианину, участвовать в столь сомнительных церемониях. Но любопытство все же взяло верх над религиозными условностями, и я вернулся на свое место, сел в позу лотоса, готовый к путешествию.
Онкологическая зря времени не теряла, достала веретено, наладилась прясть шерсть. Чем перуанские женщины выгодно отличаются от прочих, так это тем, что руки у них всегда заняты — и не мобильником! Либо прядут, либо вяжут, либо ткнут. Порядочная перуанка даже в магазин не выйдет без портативного ткацкого станочка за плечами. Семейка ламы, пощипывавшая травку на лужайке, подтянулась к ней. Лама-мама прилегла рядом, а кроха-лама забралась на колени.
Между тем до отправления на экскурсию было еще далеко. Пома взял две корзины, в одну положил кривой бронзовый нож туми, бутылочку с чичей и направился в сельву.
— Пома, я с тобой.
Пома критически окинул меня взглядом, покачал головой. Вернулся домой, вынес ворох индейской одежды.
— Переодевайся.
Я снял джинсы и рубашку, надел тунику, поверх нее плащ, на ноги усуту — сандалии из белой шерсти.
Из дома вышла жена Помы Коори (Солнце), придирчиво осмотрела меня, водрузила еще на голову шапочку чулью, повесила через плечо вязаный мешочек shuspas, плотно набитый листьями коки. Макнула палец в глиняную миску с киноварью, намазала мне краской лоб и щеки. Отступила на шаг, руки в боки, глянула, поцокала языком, довольная моим преображением.
— Сойдешь, Катари-Змей, за пайана (второстепенные, но не самые последние родственники Сапа Инки).
Переправившись на другой берег по зыбкому подвесному мостику, мы оказались в сельве.
Пома негромко напевал, приветствуя духов. Их было столько, сколько деревьев, травок, животных и букашек — и даже больше того, потому и песня была нескончаема. Ходить по сельве одному, без такого провожатого, опасно — можно с кем-то не поздороваться, обидеть ненароком, за что и прилетит симметричный ответ.