Юрий Бондарев – Горячий снег. Батальоны просят огня. Последние залпы. Юность командиров (страница 165)

Наступило короткое молчание. Сухо скрипнула дверь, мимо осторожными тенями проскользнули две девушки с лопатами; одна сказала уже на крыльце:

– До свидания, товарищи курсанты.

– Вы куда, девушки? – с наигранным оживлением воскликнул Полукаров. – Так скоро? – И глянул на Бориса со злобой. – О, дьявол вас возьми! Что вы ко мне пристали? Кто я вам – родственник? Что вы так заботитесь о моей судьбе?

Борис презрительно выговорил:

– Значит, испугался работы? Так, что ли, поклонник Дюма и Буссенара?

– Расчищать путь в буран – это все равно что ходить строевым шагом в уборной. И у меня кровяные мозоли уже, Боренька!..

Алексей, не выдержав, сказал резко:

– На разъезде стоят два эшелона с танками. Ты или наглец, или сволочь! Ты слишком громко умеешь говорить о своих страданиях.

– Размазня! – Борис придвинулся к Полукарову. – Червяк! Видеть тебя тошно!

– Ах, пошли вы к дьяволу! – застонал Полукаров. – Я же объяснил вам! Оставьте меня в покое!..

Алексей сказал как можно спокойнее:

– Слушай, мы с тобой просто встретились. Я ничего не буду докладывать. Ты доложишь о себе сам: мол, курил – и все. Идем!

Он повернулся и, не дожидаясь ответа, пошел к выходу; Борис выругался и вышел следом, с треском хлопнув дверью.

Алексей стоял на крыльце, засунув руки в карманы, и ждал. Некоторое время молчали.

– Либеральничаешь? – разгоряченно заговорил Борис. – С такими субъектами поступают иначе! Неясно?

– Как?

– Приводят силой. Он же шкурник первой марки. – Борис поморщился – у него появилась неприятная привычка морщиться. – Ну, как знаешь!

Алексей не ответил. Красный отблеск раскаленной печи по-прежнему безмятежно теплел в окне этого заметенного снегом уютного домика, а внутри дачи – ни звука, ни шороха, ни шагов.

Внезапно со стуком распахнулась дверь, и Полукаров, подымая воротник шинели, сбежал по ступеням крыльца, проговорил как бы в пустоту:

– Пошли, что ли, – и зашагал, ссутулясь, в буранную мглу переулка.

Спустя несколько минут они подошли к котловине. По-прежнему среди метели носились жалобные гудки паровозов, и снег хлестал по лицу будто мокрой тряпкой, влажная шинель облепила всю грудь сырым холодом. В нескольких шагах от участка Алексей остановился и начал счищать снег с шинели. Пальцы были как неживые. Борис и Полукаров стали спускаться в котловину, и вдруг оба заметили между сугробами полузанесенный «виллис». Возле машины двигались два снежных кома – это были лейтенант Чернецов и майор Градусов. Они говорили что-то друг другу сквозь ветер, не разобрать что.

– Судьба моя решена, – сказал Полукаров, нехотя опуская воротник шинели. – Заранее считаю себя на гауптвахте. А, была не была!..

Карабкаясь по сугробам, Борис прокричал в спину ему:

– Молчи! Этого для тебя мало, щенок!

Офицеры, заметив их, перестали двигаться.

Справляясь с дыханием, Борис подбежал к «виллису», и, как только заговорил он, лицо его преобразилось, приняло холодно-решительное выражение.

– Товарищ майор, разрешите обратиться к лейтенанту? Товарищ лейтенант, ваше приказание выполнено! Мы нашли Полукарова в пустой даче возле печки, едва не привели его силой!

Чернецов молчал, и было странно видеть на лице его робкое, виноватое выражение, словно кто-то ударил его случайно.

– Как… вам… не совестно? – отрубая слова, крикнул Градусов. – Как… не совестно, будущий… вы… офицер!

И больше ничего не сказал Полукарову.

Через минуту, сбежав с насыпи, Алексей увидел: Градусов, запахивая на коленях шинель, с мрачным, отчужденным видом садился в «виллис», рядом стоял Чернецов, вытянувшийся весь.

– Слушай, какое ты имел право докладывать в такой форме? – зло сказал Алексей Борису, когда узнал все от Чернецова. – Я же обещал Полукарову! В какое глупое положение ты меня ставишь?

– Нечего возиться с этим маменькиным сынком! – ответил Борис. – Пусть привыкает, не на печке у бабки!..

Войдя в маленькую, жарко, до духоты натопленную будку обходчика, капитан Мельниченко сбил перчаткой снег с рукавов набухшей, влажной шинели. За синеющим оконцем не переставал буран, царапал стены, яростно колотил в стекло. Электрический свет не горел в будочке – буран порвал провода. Слабо мигала здесь закопченная керосиновая лампа.

Через несколько минут Полукаров шагнул через порог; желтый свет лампы упал на его большелобое лицо; тонкие губы поджаты – и лицо, и губы эти ничего не выражали, и только по слегка вдавившимся его ноздрям капитан понял, что Полукаров готов что-то сказать; с этим он, очевидно, шел сюда. И Мельниченко проговорил первым:

– Слушаю вас, Полукаров.

Полукаров посмотрел капитану в лицо, и в глазах его появилось намеренное равнодушие. Он сказал:

– Я знаю, вы должны наказать меня. Наряд, гауптвахта? Я готов. Мне все равно.

В тишине было слышно: порыв ветра с гулом ударил по крыше.

– Не верю, что вам так хочется попасть на гауптвахту, – сухо сказал Мельниченко и припустил огня в лампе. – Не верю, что вам, болезненно самолюбивому человеку, все равно, что подумают о вас другие!

Полукаров ответил безразлично:

– Товарищ капитан, я превосходно понимаю, что совершил, так сказать, неэтичный поступок.

– Но почему вы его совершили?

Полукаров пошевелил своими покатыми медвежьими плечами.

– Может быть, я не герой, товарищ капитан…

– Вы плохой артист, Полукаров! Идя ко мне, вы плохо выучили роль! – с подчеркнутой неприязнью перебил Мельниченко. – Вы говорите так, словно жизнь ударила вас когда-то и разочаровала. Сколько вам лет?

– Двадцать один, товарищ капитан.

– Когда же вы успели набраться этого скепсиса по отношению к себе и к людям?

– Разрешите не отвечать, товарищ капитан? – тихо и выжидающе сказал Полукаров, и большелобое лицо его отклонилось в тень.

– Можете не отвечать. Я вас больше не задерживаю. Идите.

Полукаров стоял не двигаясь.

– Кто меня будет арестовывать? – спросил он бесстрастно.

– Нет, арестовывать я вас не буду. Я хотел это сделать, но раздумал. Ведь вы не герой. Зачем вас унижать? Вы и сами себя унизили. Вы хотите красиво пострадать, а вызываете к себе жалость! Нет, я не буду вас арестовывать. Можете идти.

Полукаров вышел.

Глава шестая

Путь был расчищен к утру.

Капитан Мельниченко вел батарею в училище и видел, как вяло, пошатываясь в дреме, идут курсанты, как часто меняет ногу колонна, как растягиваются левофланговые, – буранная ночь вымотала людей вконец.

В столовой сели без обычного шума; одни обессиленно привалились к столам и сейчас же заснули; у иных клонились головы, ложки выпадали из рук.

С серым от усталости лицом Мельниченко ушел в канцелярию просмотреть расписание. Последние часы в первом взводе – тактические занятия, выбор наблюдательного пункта на местности; в остальных взводах – артиллерия, топография: занятия по классам. Капитан посмотрел в окно и прижмурился. Утро после буранной ночи было ослепительно солнечным, жестоко морозным. Но дымы не поднимались из труб вертикально в сияющее ледяное небо, а стлались, сизые тени их ползли по белизне крыш, по свежим сугробам. Стволы орудий плотно обросли инеем, поседели. Возле орудий ходил часовой, из-за поднятого воротника тулупа, из густого инея вырывался пар. Было двадцать градусов ниже нуля.

Капитан, щурясь, смотрел на белые до рези в глазах сугробы, на пар дыхания, тающий над головой часового, на слепящее косматое солнце и чувствовал, как голову медленно обволакивает теплая глухота сна. Капитан потер выступившую щетину на щеках, вызвал дежурного.

– Объявите батарее отбой! Преподаватель тактики в училище?

– Никак нет, еще не приходил.

– Батарею поднимать только по моему приказу. Шинели – в сушилку.

Капитан поднялся на третий этаж, к командиру дивизиона.

Положив жилистые руки на подлокотники кресла, Градусов читал какую-то бумагу. Он был в очках, китель расстегнут на верхнюю пуговицу – это придавало ему домашний вид. Увидев капитана, майор застегнул пуговицу, снял очки и сунул их в футляр. Он стеснялся своей старческой дальнозоркости.