Юрий Бондарев – Горячий снег. Батальоны просят огня. Последние залпы. Юность командиров (страница 127)
– Думал, ошибся Ремешков, – странно потухнув, ответил Овчинников.
– Никто не ошибся. Занимайте позицию, и без шума, – повторил Новиков. – Где раненый? – И, не услышав, что ответил Овчинников, пошел по высоте, в сторону нейтральной полосы.
– Куда? На мины? – крикнул Овчинников и рванулся к Новикову. – Жизнь осточертела, товарищ капитан? Ленка там, и вы еще… Надо саперов вызвать…
– Саперы вызваны. Только они не разминируют, а минируют…
Новиков не договорил, голос Овчинникова срезало на крик: «Ло-жи-ись!» – и тотчас раздался отчетливый хлопок, все нарастающее шипение. Новиков спиной почувствовал, что случилось что-то позади, и, обернувшись, увидел: в небе стремительно взвивалась мерцающая, разгорающаяся звезда, и такая же звезда неслась из глубины озера за высотой. Верхняя звезда рассыпалась над озером зеленым огнем, осветив высоту, орудия, повозки, лошадей, фигуры солдат. И в те же секунды, пока ракета горела в небе, с конца озера, где должны были стоять орудия Овчинникова, красными стрелами посыпались на высоту трассы. Очень близко – за нейтральной полосой – четко заработал пулемет. И снова взлетела ракета, немного правее, и оттуда тоже брызнули цепочки очередей по высоте.
– Повозки – в укрытие! – скомандовал Новиков, уже не сомневаясь, что немецкое боевое охранение обнаружило батарею.
Подбежав к сгрудившимся повозкам боепитания, он увидал, как солдаты суматошно сгружали снарядные ящики, а орудийные упряжки, грохоча передками, вскачь понеслись по высоте.
– Я приказал – в укрытие! – громко повторил команду Новиков, встретясь с лихорадочными глазами первого повозочного, который со стоном нетерпения кидал ящики на землю, и договорил тише: – Батарея как на ладони! Вы это еще не поняли?
Над головой хлестнула очередь. Новиков нагнулся, повозочный упал животом на ящик, прохрипел:
– Товарищ капитан… Немцы совсем рядом… Целоваться можно. Мы ж не знали…
– Ма-арш! – приказал Новиков.
Эта последняя команда оторвала повозочного от земли. Он рванул вожжи, повозка покатилась по скату высоты. Вокруг, озаренные ракетами, на рысях мчались мимо другие повозки, вслед им хлестали огненные струи пулеметных очередей. Беспрерывно омываемая светом высота опустела и точно вымерла вся. Два пулемета вперекрест с перемещением били по ней – прочесывали каждую травинку острыми зубьями гигантского гребня. И Новиков, слыша приближающиеся тюканья пуль в землю, подумал, что немцы теперь не выпустят высоту из виду, будут прочесывать ее целую ночь – все это вдвойне осложняло дело, злило его. «Засечь батарею еще до боя!»
Пулеметы внезапно смолкли, и наконец ракеты сникли. Темнота упала на высоту. Новиков выпрямился и позвал вполголоса:
– Младший лейтенант Алешин!
– Я, товарищ капитан.
Возле зашуршала трава, быстро подошел Алешин, сказал возбужденно:
– Вот джаз устроили!.. Два пулемета я засек. Под самым носом стоят. Дать по ним огонь? Чтоб заткнулись!
– Не говорите чепухи, – оборвал его Новиков. – Батарею не демаскировать. Окапываться в полнейшей тишине. Все ясно? Раненые есть?
– Только один повозочный. Сужиков. На мину нарвался. Лена с ним.
– Знаю. Я сейчас туда. За меня остаетесь.
– Слушаюсь оставаться. – Алешин с сожалением задержал вздох, нарочито бодрым голосом добавил: – Возьмите это, товарищ капитан, Леночке, – и неловко протянул Новикову две плитки шоколада. – Подкрепиться… А то они тут в карманах понатыканы, плюнуть негде!
Новиков молча сунул шоколад в карман, как бы не обратив внимания на неловкость Алешина. Он никогда раньше не замечал между младшим лейтенантом и Леной каких-то особых отношений, какие, казалось ему, были между ней и Овчинниковым. И то, что Алешин смутился, говоря «Леночке», было Новикову неприятно. Он не хотел, чтобы этот чистый мальчик, напускавший на себя взрослость, попал под колдовство этой обманчиво непорочной Лены, знающей все, что можно только познать на войне, в окружении огрубевших от военных неудобств мужчин.
Спускаясь по высоте в район нейтральной полосы, Новиков смотрел под ноги, стараясь угадать, где начиналось неизвестное минное поле. «Наскочили на немецкую мину?» – соображал он и тут, сойдя в котловину, услышал предостерегающий голос:
– Кто идет? Осторожней! – и сейчас же заметил справа, вблизи кустов, темнеющее пятно.
Он подошел… Темное пятно справа оказалось разбитой, без передних колес повозкой, рядом возвышался труп убитой лошади. Лена стояла на коленях, перевязывала тихо стонущего Сужикова, торопливо накладывала бинт.
– Сейчас, сейчас, – говорила Лена убеждающим шепотом. – Ну, еще немножко…
– Сильно его? – спросил Новиков, наклоняясь.
Она сказала злым голосом:
– Зачем вы здесь? Одного мало, да?
– Сужиков! – позвал Новиков и опустился на корточки около раненого. – Что же ты, а? В конце войны… С Киева вместе шли…
Сужиков, пожилой солдат, воевавший в его батарее с форсирования Днепра, лежал, запрокинув голову, напряженно округленные глаза глядели в небо; обросшее лицо было серо, узко, он с усилием перевел взгляд, узнал Новикова, губы беспомощно зашевелились:
– Случайно… Разве знал?.. Вот обидно, – и крупные слезы медленно потекли по его щекам. – Обидно, обидно, – сквозь клокочущий звук в горле повторял он.
Нет, Сужиков не говорил о смерти, но Новиков понял, что война для него кончилась раньше, чем должна была кончиться, и горько кольнуло ощущение несправедливости.
– Не отчаивайтесь, Сужиков, не надо, – заговорила Лена поспешно и ласково, промокая бинтом слезы, застрявшие в щетине его щек. – Вы будете жить, Сужиков… Боль пройдет, еще немножко…
Новиков терпеть не мог тех ложных слов, какие говорят медсестры умирающим, и, испытывая неловкость огрубевшего к горю человека, подумал, что он не хотел бы, чтобы его ласково обманывали перед смертью, если суждено умереть: от этой последней ласки жизни не становилось легче.
– Не стоит его успокаивать. Он все понимает. Прощай, Сужиков. Я тебя не забуду, – сказал он и легонько сжал худое плечо солдата. Встал и, уловив снизу слабый голос Сужикова: «Спасибо, товарищ капитан», – почувствовал острое неудобство этой необъяснимой благодарности. «Вот еще один…»
Минут через десять прибыла санитарная повозка из медсанбата, и Сужикова увезли.
Они шли рядом, Новиков и Лева, молчали. Она повернулась к нему, почти касаясь его грудью, быстро заговорила:
– Я бы одна отправила его! Зачем пришли? Хотите геройски погибнуть на мине? Кто вас звал? Это мое дело!
– Это мой солдат, – ответил Новиков. – Идемте к Овчинникову. Только осторожней, не петляйте по минам, шагайте рядом со мной. У меня, кажется, больше опыта. – И добавил: – Кстати, вам шоколад от Алешина.
– Какой шоколад? О чем вы? Здесь не детский сад.
Влажный блеск засветился в ее глазах, и он увидел, как то ли презрительно и ненавидяще, то ли жалко и беспомощно, как сейчас у Сужикова, задрожали ее губы. И она резко пошла вперед, по котловине, к озеру.
Новиков догнал и остановил ее:
– Я сказал вам: идите рядом со мной. Недоставало мне еще одного раненого. Слышите?
Она не ответила.
Глава четвертая
Два орудия – взвод лейтенанта Овчинникова – были выдвинуты в сторону ничьей земли на двести метров от высоты, где стоял взвод младшего лейтенанта Алешина.
Расчеты Овчинникова, вгрызаясь в твердый грунт, окапывались в полном молчании – команды отдавались шепотом, люди работали, сдерживая удары кирок, стараясь не скрипеть лопатами.
При сильных порывах ветра, налетавшего с озера, доносились тревожные голоса немцев в боевом охранении, звон пустых гильз, по которым, видимо, ходили они в своих окопах. Расчеты, замирая, не выпуская лопат из рук, ожидали взлета ракет, близкого стука пулемета, – порой, казалось, слышно было, как немцем-пулеметчиком продергивалась железная лента.
Лейтенант Овчинников, еще не остывший после слепого прорыва орудий через минное поле, полулежал на свежем бруствере огневой позиции, жадно курил в рукав шинели, командовал шепотом:
– А ну, шевелись, шевелись! Лягалов, не спать! С лопатой обнимаетесь? Или жинку вспомнили?
Он видел, как маслянисто светились во тьме белые спины раздевшихся до пояса солдат, запах крепкого пота доходил до него.
– О чем задумались, Лягалов? – опять спросил он, зорким кошачьим зрением следя за работой, и нетерпеливо приподнялся на бруствере. – Чего размечтались? Жить надоело? Действуйте, говорят!
Замковый Лягалов, солдат уже в годах, с некрасивыми толстыми губами, в постоянно сбитой поперек головы пилотке, стоял, обняв лопату, держась за оттянутый подсумком ремень, бормотал усталым голосом:
– Передохну, товарищ лейтенант, маленько. Резь в животе. После немецких консервов… Я маленько…
– Вот, хрен его расчеши! – захихикал насмешливо-злой наводчик Порохонько, светлея в потемках тонким безволосым телом. – Графиню он польскую вспомнил, любовницу. Тут в замке одном… Як на марше зашли напиться в замок, бачим: графиня, руки белые, в кольцах… Шмяк на колени перед Лягаловым: «Я такая-сякая, капиталистка, туда-сюда, и от любви умираю, возьмите в жены, советской жолнеж, ум-мираю от сердца…»
– Отчепись, – смущенно и протяжно попросил Лягалов, по-прежнему держась за ремень. – Знобит меня, товарищ лейтенант… Разрешите? – И, потоптавшись неловко, полез с неуклюжестью пожилого человека наверх, осыпая ботинками землю, оглядываясь в сторону боевого охранения немцев.