Юрий Бондарев – Горячий снег. Батальоны просят огня. Последние залпы. Юность командиров (страница 126)
– Вот дура! – восторженно воскликнул Алешин.
– Дайте фонарь.
Новиков взошел по ступеням застекленной террасы, зажег фонарик.
Первый этаж дома был пуст. В нем не жили, вероятно, уже несколько дней, пахло пыльными коврами, сладковатой духотой чужого, незнакомого жилья. На полированной мебели, на сиденьях кресел – серый слой пыли со следами пальцев. Везде признаки торопливого бегства: в углу холла был заметен толстый ковер, свернутый в рулон; настежь распахнутый сервант искрился, сверкал стеклом посуды, хрустальными рюмками; ящики, заваленные столовым серебром, наполовину выдвинуты. Всюду валялись осколки фарфоровых чашек. Видимо, в поспешности искали самое ценное, что можно увезти, в злобе ломали, били то, что попадалось под руки и мешало. Зеркало трельяжа – очевидно, прикладом – расколото посредине, рядом на полу невинно розовела женская сорочка с кружевами.
– Балбесы! – сказал Алешин гневно. – Что наделали, идиоты дурацкие!
– Кто там? Танцуют, что ли? – Новиков указал фонариком на потолок, где дробно громыхали шаги, заглушенно проникали в нижний этаж голоса.
– Там один разведчик, старшина Горбачев, – ответил Алешин, пожав плечами.
Светя фонариком, Новиков по пружинящему ковру лестницы поднялся на второй этаж. Смешанным теплым запахом духов, едкой терпкостью нафталина пахнуло оттуда. Зеленый полумрак дымом стоял в этой пахучей комнате, вероятно спальне, с тщательно задернутыми на окнах шторами. Трое людей были здесь. Двое незнакомых – офицер и солдат – с сопением возились подле шкафов, суетливо выкидывали на пол шелковое женское белье, выбирая мужское, набивали им вещмешки, а разведчик Горбачев сидел верхом на кресле, пожевывал сигарету, презрительно цедил сквозь дымок:
– Барахольщики вы, интенданты, на передовую бы вас… – И, увидев вошедших офицеров, не без достоинства встал и несколько небрежно, снисходительно произнес: – Интенданты из медсанбата. Подштанники для солдат добывают… Да кружева все. Ха!
– Кто приказал? – спросил Новиков, подходя к интендантам. – Я спрашиваю, кто приказал?
Один из интендантов шумно повернулся, – был он потен, красен, коротконог, квадратные щеки выбрито лоснились, виски седые – капитан интендантской службы. Разгоряченный, он начальственно выкрикнул низким прокуренным баритоном:
– А вы кто такой? Что угодно? А?
– Я вас спрашиваю, кто приказал рыться здесь? – повторил Новиков, казалось, спокойным голосом и вскинул на капитана глаза, вспыхнувшие опасным огоньком. – А ну, вытряхивайте из мешков всё до последней нитки! И марш отсюда! Ко всем чертям!
Интендант зло смерил подбородком невысокую фигуру Новикова, заговорил с угрожающей самоуверенностью:
– Прошу потише, капитан! Не берите на себя много! Не для себя стараюсь, для вас же, солдат и офицеров, для медсанбата белье! Главное – спокойно, артиллерия… Васечкин! Бери и пошли! – скомандовал капитан солдату с унылой спиной. – Быстро, Васечкин!
Солдат этот растерянно топтался возле раскрытой дверцы бельевого шкафа, затем нерешительно подхватил до тесемок набитые вещмешки, и тучный интендант, предупреждающе поведя рукой в сторону Новикова, двинулся к выходу.
В то же мгновение Новиков шагнул навстречу, сказал гневно:
– Первую же сволочь, которая с барахлом переступит порог… Назад!
Сутулый солдат робко попятился, путаясь сапогами в кучах разбросанного женского белья, и тут интендант по-бычьи заревел с закипающей слюной в уголках рта:
– С дороги! Не лезь не в свое дело! Мальчишка!..
И, издав горлом сиплый звук, рванул на боку кобуру нагана.
– Младший лейтенант, отберите у него эту игрушку! – быстро и жестко сказал Новиков.
Младший лейтенант Алешин и следом Горбачев, пригнувшись, ринулись на капитана, и тотчас в углу послышалась тяжелая возня, злое сопение капитана, умоляющие вскрики сутулого солдата: «Не надо, товарищ капитан!..» И когда интенданта, грузного, с злобно налитыми кровью щеками, выводили из комнаты, он упирался, отпихиваясь, придушенно кричал:
– Наган отдайте! Личное оружие… Не имеете права! Не для себя белье, для медсанбата! Медсанбат разбомбило, ни хрена ты не понимаешь! Молокосос!
Его вывели; шаги, крики капитана удалялись, стихали на нижнем этаже. Новиков подошел к столу, налил себе полстакана воды и залпом выпил.
– Ну и мордач! Обалдел, просто обалдел! – почти восхищенно воскликнул Алешин, входя вместе с Горбачевым и оправляя ремень. – Вот игрушку взяли. – Он, возбужденный, зачем-то обтер о шинель наган, положил его перед Новиковым и, вроде бы ничего не случилось, сел к столу, независимо пощурился на свет лампы под зеленым абажуром. Затем потянулся к ящичку, набитому плитками шоколада. С удивлением увидел рисунок обертки: женская головка с опрятно расчесанными волосами, долька шоколада у полуоткрытых губ, чужие буквы на фоне башни, на железных пролетах. Сдвинув фуражку на затылок, прочитал, растягивая слова:
– Па-ри-ис, – и поднял заинтересованные глаза на Новикова. – Что такое? Что за «Парис»?
– Это по-французски – Париж. Немцы еще жрут французский шоколад, – ответил Новиков. – А это Эйфелева башня. Конструкция инженера Эйфеля. Кажется, триста метров высоты. А впрочем, может быть, и вру. Забыл…
И, отодвинув наган к консервным банкам, внимательно оглядел комнату, повсюду разбросанное белье на ковре, двуспальную, с развороченной периной кровать, мягкие кресла. Потом достал из ниши над широкой тахтой запыленную книгу, полистал, швырнул ее на пол, сунул руки в карманы, – прошелся по глушащему шаги ковру.
– Немцы, – сказал он. – Здесь жили немцы, а не поляки. Отдыхали немецкие офицеры… Курортный городок.
– Да шут с ними, товарищ капитан, – успокоительно сказал Горбачев. – Садитесь, закусим, щоб дома не журились! Здесь продуктов – подвал! На год хватит. Товарищ младший лейтенант, вам, может, винца? А шоколад-то, разве это закуска? Плюньте. Ерунда!.. В подвале его штабеля…
– Вина? Пожалуйста.
Алешин отложил развернутую плитку шоколада, вопросительно посмотрел на Новикова, внезапно жарко покраснел, взял рюмку, наполненную ромом, и торопливо, неумело, давясь, выпил, после чего долго мигал, вбирая воздух ртом, наконец выговорил:
– За победу!.. – Он засмеялся, наклонясь к полу, украдкой смахнув с ресниц выжатые ромом слезы, и уже с наигранным выражением лихости откусил половину шоколадной плитки.
Горбачев выпил рюмку одним глотком, понюхал корочку хлеба, стал тыкать вилкой в банку свиных консервов, подвинув их к Алешину. Однако тот, жуя шоколад, замотал протестующе головой, говоря смело:
– Так привык. Спирт в Трамбовле котелками дули и даже ничем не закусывали! Помните, товарищ капитан? Ух и рванули!
Новикову нравился этот синеглазый младший лейтенант с веселыми конопушками на носу, нравилось, как он скрывал юную свою чистоту наигранной беспечностью бывалого человека. Нет, младший лейтенант ни разу не пил котелками спирт в Трамбовле, а когда разведчики принесли канистру этого трофейного спирта, он, сославшись на дурацки болевший живот, пить вовсе отказался, но сейчас Новиков сказал:
– Помню. Вы здорово тогда…
И чуть улыбнулся, наблюдая, как Алешин, красный, довольный, блестя глазами, разворачивал хрустящую серебристую обертку второй плитки шоколада.
– Очень здорово и лихо вы тогда! Ну, пошли! Батарея должна прибыть. Горбачев, вы останетесь здесь. Вернутся эти – гоните! Ясно?
– Как божий день.
Новиков встал, застегнул шинель; Алешин с видом разочарования рассовал по карманам четыре плитки шоколада, толкнул козырек фуражки со лба, строго сказал Горбачеву:
– Чтоб все как в аптеке, ясно? – и последовал за Новиковым старательно-прочной походкой.
Когда шли по глухой аллее парка, уже заметно посветлел воздух, проступили среди неба верхушки оголенных лип, и Новиков шагал по шелестящим ворохам листьев, глядя сквозь узорчатые очертания ветвей на высоту. Он прислушался – и тут же по знакомому перезвону вальков, по отдаленным голосам команд, по крутой ругани ездовых понял, что орудия прибыли.
«С ума спятил Овчинников? – подумал Новиков, ускоряя шаги. – Что галдят под носом у немцев?» – и приказал Алешину:
– Бегом! Базар устроили!
– Не может быть! – ответил Алешин.
Бегом они поднялись по пологому скату на высоту, и Новиков различил пятна орудий, повозок, лошадей, двигающиеся силуэты солдат, приглушенно скомандовал:
– Тихо-о! Что у вас? Командир взвода, ко мне!
Ругань и голоса стихли, неясные силуэты застыли подле орудий, и, шумно дыша, подбежал к Новикову весь пахнущий горячим потом лейтенант Овчинников. Он доложил о прибытии.
– Вы что, Овчинников? – тихо, сдерживая себя, спросил Новиков. – Батарею без единого выстрела хотите угробить? Впереди нейтралка, немцы рядом, вам это не ясно?
– Ничего не ясно! – прошептал Овчинников возбужденным от недавних команд голосом. – Хреновина! Что, орудия на нейтралке мне ставить? Не перепутал Ремешков, товарищ капитан?
– Нет. А в чем дело?
– Минное поле тут немецкое за высотой, вот что! Орудия проскочили, а вот повозку на мину нанесло! Лошадь – вдребезги, хвоста не найдешь! Повозочного тяжело ранило. Ленка с ним возится! Значит, мне на нейтралке стоять? Без пехоты? – спросил он, еще не веря.
– Без пехоты. Алешин здесь на высоте. А за высотой на нейтралке вы, Овчинников. Почему я должен повторять приказ?