Юрий Бондарев – Алов и Наумов (страница 6)
К чести Марка Семеновича Донского надо сказать, что он очень смеялся, когда увидел этот эпизод. Хотя, наверное, немножко нервно смеялся, но, главное, он понял, что этот эпизод останется в картине. Единственное, что он попросил заменить, — слово «подлецы» на слово «люди». После некоторого колебания мы пошли на это.
Но Донской был лишь первой ласточкой. Вокруг фильма развернулась острая полемика. Главным обвинителем, как мы и ожидали, стал автор «Кубанских казаков» Иван Александрович Пырьев, который для нашей картины даже придумал специальный термин — «мрачнизм». Я давно знал Пырьева. Дружил с его сыном Эриком. Не раз Пырьев брал меня, еще ребенка, с собой на футбол. И в начале нашего с Аловым творческого пути он всячески нам покровительствовал. От «Тревожной молодости» Пырьев был просто в восторге, но уже начиная с «Корчагина» наши отношения с Иваном Александровичем приняли очень необычный характер. Он сурово ругал нас за наши фильмы и вместе с тем в сложнейшей ситуации взял на киностудию «Мосфильм», где был директором, и впоследствии способствовал назначению художественными руководителями Творческого объединения писателей и киноработников. Он испытывал к нам странную, как он сам говорил, «достоевскую любовь-ненависть». В моменты обострения наших отношений с Пырьевым я переставал с ним здороваться, отворачивался, не упускал случая раскритиковать его новую картину. Алов же всегда был безукоризненно вежлив и спокоен. Мне казалось, что он сдерживается, но это было не так, он обладал редким свойством отстаивать свою позицию без ненависти. В его отношениях с людьми была твердость и принципиальность, но никогда не было злобы, той самой обыкновенной, так часто встречающейся злобы, которая приносит нам столько страданий.
Василий Лановой и Владимир Наумов на премьере фильма «Павел Корчагин», 1956 год
Помню, когда Иван Александрович попал в беду и от него отвернулись многие из прилипчивой его свиты, мы с Аловым пришли к своему «врагу», и он встретил нас с дружеской признательностью. «Сашка, Володька, — говорил нам Пырьев, обнимая нас в порыве нежности, — ну зачем вам эти вши, эта ваша обреченность? А? Милые вы мои, зачем?»
Письмо Донского
Что касается Марка Донского, то он, посмотрев завершенную картину, неожиданно для нас (и, по его утверждению, для него самого) стал яростным ее поклонником. Он защищал ее чуть ли не с кулаками — готов был растерзать всякого, кто неодобрительно отзывался о картине. Он врывался в кабинеты, пугая начальников своей агрессивностью. Наконец он написал письмо в Комитет по Ленинским премиям:
«Уважаемый товарищ председатель!
Уважаемые члены Комитета по Ленинским премиям!
Я считаю своим долгом обратиться к вам с этим письмом.
Суть вопроса в следующем: в связи с занятостью на работе над новой своей картиной и отдаленностью нашей экспедиции, я долго не был в Москве и не был в курсе наших дел в области искусства.
Приехав в Москву на несколько дней, я был приятно удивлен и обрадован, что наиболее интересные искусствоведческие разговоры в области кино, в которых принимали активное участие такие талантливые и разнообразные художники, как Н. Погодин, Н. Охлопков, М. Ромм, Ф. Эрмлер, И. Пырьев, Ю. Райзман, У. Мансурова, А. Штейн, И. Хейфиц, М. Астангов, Е. Самойлов, М. Калатозов и другие, были по фильму молодых режиссеров А. Алова и В. Наумова „Павел Корчагин“. Это были давно уже неслыханные разговоры о большом искусстве социалистического реализма, о смелости в искусстве, о новаторстве и смелых поисках новых форм, достойных наших великих дел.
Я присоединяюсь к мнению Погодина, Охлопкова, Ромма, Эрмлера и других.
Владимир Наумов, Александр Алов, художник фильма Владимир Агранов и оператор Илья Миньковецкий на съемках фильма „Павел Корчагин“, 1956 год
Да, это смелая, талантливая, в высшей степени интересная работа молодых режиссеров.
Казалось бы, что Киевская студия художественных фильмов должна гордиться своей картиной „Павел Корчагин“, которая среди унылой серости, к великому сожалению, последних картин Киевской студии вновь возрождает прекрасные традиции и славу украинской кинематографии, которая имеет в золотом фонде советской кинематографии такие прекрасные работы, как „Арсенал“, „Земля“, „Щорс“, „Трактористы“, „Богдан Хмельницкий“, „Тарас Шевченко“, и другие.
Казалось бы, надо гордиться Киевской студии.
Однако совсем недавно, как я узнал, выдвинута на соискание Ленинской премии картина „Иван Франко“.
Я ничего не стану говорить плохого про картину „Иван Франко“. Вы ее сами увидите. Но основной принцип, по которому надо выставлять произведения искусства на соискание Ленинских премий, — это их идейная устремленность, их талантливость и новаторство.
Я считаю, что фильм „Павел Корчагин“ является наиболее талантливой работой советской кинематографии за 1956 год, и выставляю ее по праву на соискание Ленинской премии в области искусства (по кино).
Письмо мое написано несколько поздно, но согласитесь, что трудно было предположить, что дирекция не посчитается с решением бюро творческой секции студии и замолчит свой лучший фильм 1956 года. Как только я узнал об этом, я немедленно написал это письмо.
Этот вопрос так взволновал меня не потому, что я лично предпочитаю одного художника другому. Дело в большем!
В будущем всего нашего искусства!..
Ибо присуждение Ленинских премий — это определение генерального пути нашего искусства, это акт огромной важности, и, обсуждая этот вопрос, пройти мимо такого значительного явления, как фильм „Павел Корчагин“, нельзя.
Марк Донской, заслуженный деятель искусств».
Самое любопытное, что, восторженно принимая картину, он так и не отступился от давних своих претензий к ней, каждый раз набрасывался на нас с предложениями о ее переделке. Даже после того как написал вышеприведенное письмо.
— А что ж ты думаешь, Чингардушкин-Пушкин? — кричал он на Алова. — Количество моих несогласий с вашей картиной вовсе не уменьшает количество ее достоинств. Понял, балбес? Ах ты, Коздалевский (не путать с актером Костолевским, которого тогда еще вообще не было. Просто Марк Семенович называл этим именем всех своих знакомых, когда был в хорошем настроении).
Прощание с Киевом, прощание с друзьями
Наступило время прощания с Киевской киностудией. Закончился, как любил говорить Алов, «наш голубой период».
Было — не было…
Алов с нежностью вспоминал Киев. С этим городом нас связывала молодость — прекрасное время иллюзий. До конца своих дней Алов с увлечением рассказывал киевские байки.
Сейчас уже трудно отделить правду от легенд, окружавших то время.
Был ли большой киевский павильон когда-то давно-давно, до войны, ангаром для цеппелина или это только слухи? Алов верил, что был. Я — нет. В те дни павильон стоял облупившийся, грязный, поросший мхом. И Алов утверждал, что однажды нашел на его крыше гриб.
Был ли в действительности тот знаменитый футбольный матч, когда администрация играла с «творческим составом» и проиграла 25:7 (хотя по договоренности должна была выиграть 3:0)?
Играли на асфальте, среди опавших каштанов. Центрфорвардом в команде администрации был сам А. В. Горский. Седовласый, тучный и неповоротливый, в трусах ниже колен, он рысцой продвигался к нашим воротам, и никто не смел даже приблизиться к нему.
— Ободынский, — негромко окликал директор своего зама.
— Слушаю, Александр Валентинович!
— Ободынский, навешивай на ворота.
— Навешиваю, Александр Валентинович!
На подступах к «Миру входящему». Киностудия «Мосфильм», 1960 год
Все шло как по маслу, когда внезапно гол в ворота администрации забил бестолковый Параджанов, как потом выяснилось — случайно. Он, во всяком случае, утверждал, что хотел забить (как договаривались) в свои ворота, но потерял ориентировку (хотя ему сто раз объясняли, где чьи ворота). Затем шесть голов подряд забил разъяренный Мелик-Авакян, и даже наш вратарь Файзиев забил гол в ворота соперников, а в довершение всего Алов «подковал» Горского. Было ли это?
Был ли Леня Кравченко — знаменитый супертехник, который мог (один во всем мире!) протереть объектив носовым платком или даже сдуть с него пыль (что категорически запрещалось, ибо дыхание портило объектив). Когда однажды работавшему с нами молодому оператору Миньковецкому захотелось самому попробовать аккуратно повторить прием Лени Кравченко, на него обрушился целый град негодующих упреков.
— Но ведь Леня протирает объектив носовым платком, — возразил Миньковецкий.
— Леня! Не путайте себя с Леней, Леня знает, каким концом протирать!
— Но ведь он дует в объектив!
— Леня знает, как дуть. Он дует, как пылесос, в себя. Он так устроен.
За считаные секунды при ветре, снегопаде, дожде, морозе Леня мог поменять объектив, перезарядить пленку. Камера у него работала всегда, и, что самое невероятное по теперешним временам, все было в фокусе. Алов дружил с Леней и восхищался его талантом.
Он часто вспоминал и старуху по прозвищу Тишина, которая много лет била в рельс, а позднее в колокол, висевший в коридоре студии, и пронзительно кричала: «Ти-и-ха-а, съемка!» (световых табло тогда еще не было). При виде ее все переходили на шепот, даже если встречали ее в самом шумном месте в Киеве, на Бессарабском рынке. Умерла Тишина, сидя на своем стуле около большого павильона под колоколом. Ее смерть долго не замечали, так как, завидев худенькую фигурку старухи, все спешили быстро, бесшумно проскользнуть мимо. Так она просидела до позднего вечера с веревкой от колокола в сухонькой мертвой руке.