Юрий Бондарев – Алов и Наумов (страница 28)
И еще одно человеческое качество, которое поражало меня в этом талантливейшем режиссере. Я знал Алова долгие годы в периоды напряженной его работы вместе с Владимиром Наумовым над кинокартинами «Бег», «Тегеран-43», «Берег», видел его в часы усталости, разочарований, сомнений, однако ни разу не видел желчно раздраженным, озлобленным, грубым в общении с коллегами, со съемочной группой, с актерами. Он обладал врожденным внутренним тактом, мужественной выдержкой, природной интеллигентностью, чего порой так не хватает всем нам.
…После смерти Саши мы с Володей встречались больше, советовались о многом. Это было просто необходимо. Мы постоянно ощущали, что, несмотря ни на что, завершаем картину втроем — картину Алова и Наумова. Все это дорого. Самое дорогое, что есть в общении между людьми.
Алов и Наумов как режиссеры мне очень были близки, я всегда поражался их энергии, выдумке, буйному воображению, мощи кинематографического мышления. Также они близки мне как люди одного поколения, одного жизненного опыта. Если в прежних моих экранизациях мне хотелось понять весь процесс перевода прозы на язык кино, хотелось понять, что есть режиссер, какова его работа, где мы сближаемся, где отталкиваемся, хотелось вблизи посмотреть съемки на площадке, взаимоотношения актера и режиссера, героя романного и кинематографического, то в работе над «Берегом» мне не хотелось ни во что вмешиваться, кроме сценария. Было необыкновенно интересно ждать, что они, режиссеры Алов и Наумов, придумают, как сложат кинематографический образ картины, какие метафоры станут родными сестрами литературной прозы. Ведь когда речь идет о кинематографической метафоре, ее трудно расшифровать словами. Очевидно, она и без слов воздействует на зрителя. В первую очередь через чувства. Мысль же как бы оседает из всего эмоционально изображенного и увиденного.
«Берег». Репетиция с Владимиром Заманским
В работе Алова и Наумова я ощутил нечто близкое писательскому труду — это внезапное возникновение движения персонажа в прозе (на экране), когда самого тебя удивляет сделанный шаг, поступок героя. Нечто подобное рождалось и на съемочной площадке «Берега». И когда монтировался «Берег», тоже возникало много нового, что не задумывалось в сценарии, вызревало, накапливалось во время съемок и под конец дало фильму новое творческое усилие, краски, смысловые доминанты. Для писателя это тоже кинематографический урок. Если прозаик считает, что режиссер должен скопировать его стиль, ничего толкового не получится. Для меня кино — искусство серьезное, высокое. Поэтому, наверное, особо дорого в фильме то, что по-новому увидено в романе Аловым и Наумовым, оператором Железняковым, их соратниками по работе.
Александр Алов, 1975 год
…Я бы сравнил их фильм с готическим сооружением, имея в виду пронзительность, остроту построения картины. В этой конструкции оттеняя, подчеркивая мысль, возникают метафоры чисто кинематографические, визуальные, которые не могли быть в романе, точнее в романном жанре. Алов и Наумов, на мой взгляд, прекрасно придумали и продумали это готическое построение, заставляющее как-то по-иному увидеть и почувствовать роман через кинематограф.
Я знаком с современным европейским и американским кинематографом и, кажется, могу немного судить о том, что волнует крупных прогрессивных мастеров экрана. Было бы нескромно давать художественную оценку фильма, к которому сам причестен. Но если говорить о проблеме, о тенденции, то, думаю, что фильм Алова и Наумова родился на главном направлении мирового кино. Поле его напряженной драматургии — человечность и история, человек и тревожный мир, человек в этом мире и современный мир в человеке. Быть или не быть? Здесь не гамлетовское сомнение, не горькая вера в силу зла над добром, но убежденность в действенности разума, здравомыслия, добра. У героев фильма есть надежда.
Короче говоря, фильм мы делали в согласии с самими собой.
Портретное сходство Бориса Щербакова (лейтенант Никитин) и автора романа Ю. В. Бондарева было не случайным. Юрий Бондарев, автор «Берега» и отчасти прототип своего героя
Тайны и сны
Наталья Белохвостикова — студентка ВГИКа. 1970 год
В первый раз я «увидела» своего будущего мужа, когда мне было тринадцать лет. Я тогда приехала к папе на каникулы в Швецию. Мой отец — Николай Дмитриевич Белохвостиков, профессиональный дипломат — в ту пору был послом СССР в этой стране. А Володя вместе с Галиной Польских и Маргаритой Володиной приехал на Неделю советских фильмов. В посольстве в честь нашей делегации был устроен прием, и я пробралась на балкон, чтобы увидеть кинозвезд. Однако народу было так много, что я не уверена, удалось ли мне верно «опознать», кто есть кто. Поэтому честно беру слово «увидела» в кавычки.
Володя же уверяет, что в тот свой приезд он совершенно точно увидел мельком «что-то курносое и беленькое, с косой до пояса…». Возможно, это правда, а возможно, одна из многочисленных его фантазий. Но нам нравится думать, что судьба постепенно подводила нас друг к другу.
Прошло несколько лет. Я летела с фильмом «У озера» в Югославию. На аэродроме встретила Владимира Наумова, его буквально в последний момент назначили руководителем нашей делегации. Вообще он должен был лететь с фильмом «Бег» совсем в другую страну. Нас наспех представили друг другу, а в самолете наши места оказались рядом. Мой сосед все время вертел в руках сигареты, они были у него во всех карманах, он разминал их, нюхал, но так ни разу и не закурил. Как выяснилось, в этот период он боролся с самим собой — бросал курить. Он курил с четырнадцати лет, а незадолго до этой поездки к нему приходил гипнотизер. Гипнотезер велел Володе лечь на диван и долго рассказывал о вреде курения, а потом объявил: «Теперь курить не будете». Володя не поверил, рассмеялся и сказал: «Как раз теперь я пойду и покурю». Достал сигарету, прикурил и тут же выбросил в пепельницу.
История произвела на меня впечатление. Володе удалось удивить меня с самого начала. Я до сих пор не перестаю ему удивляться. Мне был двадцать один год, когда мы поженились, ему — сорок четыре. Я взрослела и мудрела рядом с мужем. Когда мы только познакомились, у меня было одно ощущение от кино, от жизни. Рядом с ним все поменялось. Из дипломатической среды, где люди сдержанны, застегнуты на все пуговицы, я попала в среду художественной интеллигенции Москвы — пеструю, шумную, ошеломляющую. Володя ввел меня в круг своих замечательных друзей. Мы бывали вместе на поэтических вечерах, в мастерских художников… Я познакомилась с Евгением Евтушенко, впервые увидела Владимира Высоцкого в спектакле «Гамлет», после которого знаменитый бард подвозил нас домой на своей машине. Когда в «Современнике» мы смотрели «Голого короля», Евгений Евстигнеев со сцены ухитрялся вставлять остроты в Володин адрес. На арене цирка Юрий Никулин едва ли не каждую свою репризу заканчивал рефреном: «Вот и Наумов с Белохвостиковой пришли…»
Это сейчас мне кажется: сорок с небольшим… в сущности, мальчишка. Тогда это представлялось иначе: после «Бега» Володя был живой классик. Или почти классик. Но в душе, по характеру и темпераменту он был моложе иных моих сверстников. И он, и Александр Алов, который был старше Наумова на четыре года, прошел войну, оказались необыкновенно живыми и молодыми. Мне нравилось в них все: открытость, доброжелательность, отзывчивость, великолепное чувство юмора, неуемная фантазия, которая превращала пустяк то в остроумный анекдот, то в блестящую по драматургии сценку. Но при этой легкости они были людьми одержимыми своим делом, своей профессией.
С Надей Леже в Национальном музее Фернана Леже Биот, 1970 год
Меня восхищала Володина дружба с Аловым. Как правило, они целый день проводили вместе на работе, причем загружены были порой непомерно. Писали сценарии (раньше сценарий существовал в трех разновидностях — литературный, киносценарий и режиссерский), проводили худсоветы, встречались с творческой группой, смотрели эскизы, декорации, слушали музыку, делали актерские кинопробы, выезжали на поиск натуры, пробивали или утверждали в высоких кабинетах заявки, сценарии, готовые фильмы своих коллег по Объединению, домой возвращались полуживые. Но проходило полчаса-час, и они звонили друг другу и долго говорили, обсуждая все, что произошло за день, смеялись, снимая напряжение, строили планы на следующий день.
Союз с Александром Аловым был удивительный по гармонии и взаимопониманию. Наблюдая за ними больше десяти лет, я пришла к выводу, что они существовали автономно, в творческом плане каждый был абсолютно самодостаточным, в принципе, они могли бы работать порознь. Но эти две глыбины составляли единое целое, нерасторжимое.
После года ухаживаний Володя сделал мне предложение. Его холостяцкая жизнь в четырехкомнатной квартире, которую он делил с бурундуком, осталась позади. Бурундуку пришлось потесниться, а мне — полюбить футбол и бокс. Помню, в ЗАГСе милая женщина, которая нас обоих узнала, долго и чуть-чуть стесняясь, рассказывала, как построить счастливую семейную жизнь. Володя дергался, нервничал; чернила еще не высохли на акте записи гражданского состояния, а мы уже мчались домой, к телевизору, потому что в тот день играл его любимый «Спартак». Точно ветром сдуло и наших свидетелей — Александра Алова и Леонида Зорина, которые тоже были болельщиками со стажем. Думаю, эта «неприличная спешка» немало удивила сотрудницу ЗАГСа.