Юрий Белк – Хеш-сумма Вселенной. Научные парадоксы. Том 1 (страница 10)

– старое лечение: 900 лёгких + 100 тяжёлых

Считаем общий успех.

Новое:

– лёгкие: 90/100 успехов (90%)

– тяжёлые: 270/900 успехов (30%)

Итого: 90 + 270 = 360 успехов из 1000 = 36%

Старое:

– лёгкие: 720/900 успехов (80%)

– тяжёлые: 20/100 успехов (20%)

Итого: 720 + 20 = 740 успехов из 1000 = 74%

Получается абсурдная на вид картина:

– в каждой подгруппе новое лучше,

– в целом новое хуже.

Кира долго смотрела в блокнот.

– То есть общая статистика может просто… врать?

– Она не врёт, – сказал Андрей. – Она отвечает на другой вопрос. Она отвечает: «Каков успех лечения среди тех, кому его дали?»

Но вам часто нужен другой вопрос: «Каков успех лечения, если бы мы давали его всем одинаково?» Это уже про причинность, а не про подсчёт.

Кира медленно кивнула.

– И как это связано с Сергеем? – спросила она.

Андрей переключил вкладку: он сделал простую таблицу поездок Сергея, где «успех» заменялся на «проехал без опасного перекрёстка», а «лёгкие/тяжёлые пациенты» – на «не торопился/торопился».

Он не утверждал, что эта модель точна. Он показывал структуру.

4.4. Мини‑версия на данных Сергея (структурно)

– Подгруппа «не торопился»: объезд снижает вероятность попасть на сложные перекрёстки.

– Подгруппа «торопился»: объезд тоже снижает риск.

– Но «объезд» чаще случается именно когда Сергей торопится (плохие условия, больше стресс, хуже внимание).

Если смотреть «в целом», получается иллюзия: объезд связан с риском, хотя внутри подгрупп он помогает.

– Тогда выходит, – тихо сказала Кира, – что я могу обвинять навигатор просто потому, что он включался чаще тогда, когда Сергей был в плохом состоянии?

– Да, – сказал Андрей. – И это не отменяет того, что кто-то мог вмешаться. Но это говорит: наш глаз не различает вмешательство от статистической тени.

Кира наклонилась ближе:

– А если вмешательство – это и есть выбор того, в какие подгруппы он попадёт?

– Это уже интереснее, – сказал Андрей.

Внутри Андрея снова поднялся голос – более спокойный, почти заботливый:

Спроси её, что она считает «плохим состоянием». Спроси о лекарствах. Спроси о сне. Ты ищешь алгоритм в телефоне, а алгоритм мог быть в теле.

Андрей спросил:

– Кира, Сергей пил какие-то препараты? Снотворное, успокоительное, что угодно?

Кира напряглась.

– Он говорил, что «иногда» пьёт таблетки от тревоги. Я не вникала. Думала, он сам справится. – Она отвернулась, будто извинялась перед стеной. – После смерти я нашла упаковку. Я могу показать.

Она принесла блистер. Название Андрею ничего не сказало, но он сфотографировал и отметил.

– Это важно? – спросила Кира.

– Может быть. Потому что «состояние» – это подгруппа, которая обычно скрыта. Если мы её не видим, мы смешиваем всё в кучу и получаем перевёрнутые выводы.

Кира сжала блистер в ладони:

– Вы говорите о нём как о данных.

– Я говорю о нём как о человеке, которого пытаюсь вернуть в мир причинности, – ответил Андрей. – Потому что смерть без причинности – это издевательство.

На секунду в комнате стало очень тихо. Потом Кира сказала:

– Но что с Наблюдателем? Он тоже «парадокс»?

Андрей усмехнулся без радости.

– Возможно. Возможно, он – голос, который появляется, когда мозгу нужно ускорить вывод. Когда я слишком устал, чтобы держать неопределённость.

Кира смотрела настороженно, но без страха.

– То есть вы допускаете, что вы… – она подбирала слово, – конструируете его?

– Я допускаю, что конструирую удобную фигуру, чтобы разговаривать с собственной тревогой, – сказал Андрей. – Но это не делает фигуру бессмысленной. Иногда воображаемое – форма, которую принимает реальный конфликт.

Он закрыл ноутбук. Встал. Подошёл к окну. На улице было серо, мелкий снег стоял в воздухе, как задержанное дыхание.

– Кира, – сказал он, не оборачиваясь, – есть ещё одна вещь. Она вам не понравится.

– Говорите.

– Ваши документы – это уже выборка. «Смерть Сергея» – фильтр. А затем вы добавляете к нему «все странности». Это второй фильтр. И чем сильнее фильтр, тем более «согласованной» кажется история.

Кира встала тоже.

– Но странности есть. Их нельзя отменить.

– Нельзя, – согласился Андрей. – Но можно спросить: «А сколько странностей было в дни, когда ничего не случилось?»

– И как это узнать?

– Надо собрать «нормальные дни» так же тщательно, как вы собрали «день смерти».

Кира смотрела на него, и в её взгляде впервые появилась не только злость, но и работа.

– То есть вы предлагаете мне доказать, что я не схожу с ума, – сказала она.

– Я предлагаю вам доказать, что вы не становитесь жертвой агрегации, – ответил Андрей. – Это почти то же самое, но звучит гуманнее.

Внутри головы Андрея Наблюдатель сказал:

И всё-таки ты не отвечаешь на главный вопрос. Почему именно этот день? Почему именно этот перекрёсток? Ты показываешь ей, что статистика умеет лгать. Но ты не показываешь, кто выбирает, какую ложь включать.

Андрей сжал челюсть. «Кто выбирает» звучало как религия. А он хотел оставаться в науке. Хотя наука в этот момент уже становилась психологией.