Юрий Бедзик – Великий день инков (страница 22)
Появление комиссара насторожило старика, оно не предвещало ничего хорошего. У Антонио было двое сыновей. Младший Мигель дрался в партизанах, старший работал где-то далеко на севере на нефтяных разработках и, как передавали люди, не мирился с полицией. Боясь преследований, старый Антонио никому не говорил о своем Филиппе.
— Что делаешь, старик?
Комиссар стоял перед Антонио, широко расставив ноги в сапогах с высокими голенищами, защищавшими его от укусов змей. Руки Себастьяна были заложены за спину — это лучше влияло на "клиентуру", как он называл людей, которые имели несчастье столкнуться с ним.
— У бедного каучеро хватает хлопот, — пробормотал тихо Антонио.
— Зато у тебя хорошие сыновья. Не так ли, сержант?
— Замечательные сыновья! — с деланным восторгом воскликнул пузатый Аркаялис.
— У меня один сын, сеньоры, — попытался слабо возразить старик. На его лице обозначился острый, как у кобчика, нос. Глаза сидели так глубоко во впадинах, что их вообще не было видно. — Я имел одного сына, но не знаю, куда он завеялся.
Себастьян медленно прошелся по двору. Стал у одной из бамбуковых стоек, на которых держался дом, и небрежно потряс ее ногой. Все строение угрожающе покачнулась. Комиссар криво улыбнулся. Вот так можно ударить один раз — и все хижина развалится. Пусть помнит об этом Антонио Россарио. И пусть не притворяется дурачком.
Последние слова комиссар сказал открыто угрожающим тоном. Сын Антонио отправился к бандитам, которые рыщут по лесам. Теперь полиции стало известно, что у старого еще один сын.
— Ах, сеньоры...
— Не ври, Антонио. Твой сын работает в Бакарайбо на нефтяных разработках. Наклонил голову? Боишься смотреть мне в глаза?
Руки старика еще сильнее прижали к груди дырявую соломенную шляпу. В глубоких впадинах глаз появились слезы. Старик испугался не за себя. Он проникся внезапным ужасом, что вот сейчас, сию минуту, сеньор Себастьян Оливьеро скажет ему какую-то страшную новость о сыне.
— У меня был сын... второй сын, — тихо признался он. — Но много лет назад он ушел из дому, и я забыл даже думать о нем. Не наказывайте меня, сеньоры! — Руки Антонио в умоляющем порыве протянулись к комиссару. Толстые вены на них вздулись и потемнели, так что казалось, будто те руки обмотаны грубой ржавой проволокой.
Тогда комиссар, пронзив старика холодным, изучающим взглядом, сказал, растягивая каждое слово:
— Раньше бы так, Антонио. Полицию никогда не обманешь. Мы знаем и не о таких вещах. Конечно, мы могли бы послать тебя на каторжные работы в Эльдорадо. Но ты старый человек, должен иметь ум. Тебя спасет только одно — покорность. Полная покорность!
Старик опустил голову, будто соглашаясь во всем с комиссаром. Затем косо посмотрел на него и спросил:
— Чем же я должен доказать свою покорность, сеньор комиссар?
— О, ты хитрая бестия! — Вскинул бровь комиссар. Наклонившись к старику всем телом, он раздельно и твердо сказал: — Смирение — это преданность власти. Если хочешь быть преданным, не забывай обо мне. Когда к тебе появятся бандиты, немедленно сообщи в мэрию. Понял?
Антонио быстро закивал головой. Да, он понял, все понял. Только глаз не поднял старик. Они могли выдать его, темные, глубокие, страдальческие глаза. В тех глазах была горячая неугасимая надежда, которой больше всего боялся мстительный, напыщенный комиссар Оливьеро.
ПАРАШЮТИСТЫ НАЧИНАЮТ ДЕЙСТВОВАТЬ
Быстро вечерело. Москиты летали тучами и жалили немилосердно.
Себастьян Оливерьеро ждал со столицы своего старого приятеля. Расхаживая по двору мэрии, он прислушивался к малейшему шуму, время от времени поднимал голову и долго смотрел на небо. Бракватиста мог прибыть со своим отрядом только на самолетах или вертолетах.
К мэрии подлетел на взмыленном коне полицейский-мулат, плотный парень в расстегнутом мундире. Не спешиваясь, он крикнул комиссару, что по реке движется какое-то судно. Наверное, с русскими. Что делать? Обыскивать корабль или нет? Через два часа он будет у причала.
— Не трогать! Даже не появляться им на глаза. Пусть высаживаются.
— Слушаю, сеньор комиссар.
Пыль спрятала всадника.
"Когда же наконец прибудет полковник? — думал Себастьян. — Уже полседьмого. Эти столичные сеньоры умеют играть на нервах. Им все дозволено".
— Аркаялис, вам не кажется, что за лесом слышен грохот мотора?
Сержант выбежал на крыльцо и прислушался. Он тоже что-то услышал. Но это был вовсе не рокот мотора. От реки донеслась стрельба. Били из винтовок.
— Может, полковник завязал бой с бандитами? — Себастьян Оливьеро скривил губы в презрительной гримасе.
— Неспокойный мир, комиссар. Раньше мы были здесь хозяевами, а теперь не знаешь, проснешься утром или уснешь навеки.
— Оставьте болтать, сержант. Лучше прислушивайтесь.
— Я слушаю, сеньор комиссар. Свиньи визжат во дворах, куры как с ума сошли. Вон уже и лягушки заквакали тревогу. Больше ничего.
Прошло еще полчаса. Небо начало темнеть. Красные пряди на нем поблекли, растаяли, словно зацепившись за верхушки деревьев, стекли на измученную жарой землю. Лягушки громко квакали в чащобе.
Появился еще один всадник. Он скакал издалека и почти загнал коня. Желтая пена клочьями свисала с лошадиной губы.
Полицейский был без фуражки. Он тяжело дышал, будто ему пришлось собственными ногами измерить бог знает какое расстояние. Вытерев рукавом мундира пересохшие губы, он выпалил:
— Ганкаур попал в руки партизан.
— Что? — Сжав кулаки, бросился к нему комиссар.
От собственного крика, а может, от того, что полицейский вдруг посуровел и, злобно сжав губы, заложил руки за спину, Себастьяну Оливьеро сделалось жутко.
— Где Ганкаур? — Сказал он тише.
Полицейский пожал плечами. Он не мог сказать ничего определенного. Командир их заставы послал его с коротким сообщением: отряд Ганкаура попал в ловушку. Что он может еще сказать сеньору комиссару?
Себастьян Оливьеро отпустил полицейского. Попытался успокоиться.
Что ж, возможно, это даже ему на руку. Партизаны доктора Коэльо пощипали дикарей апиака, а те прониклись еще большим ненавистью к партизанам Коэльо. Все они ненавидели друг друга и боялись комиссара округа Себастьяна Оливьеро! В конце концов, последнее слово остается за правительственными силами. Хорошего карательного отряда теперь хватит на то, чтобы очистить окрестные леса от бандитов и навсегда обуздать бунтарей.
У реки послышался приглушенный рокот моторов. Вертолеты с парашютистами опускались недалеко от причала.
А через пятнадцать минут в тесной комнатке мэрии вокруг стола сели комиссар Себастьян Оливьеро и полковник личной парашютной дивизии президента Артуро де Бракватиста.
Сеньор Бракватиста был крепким малым. На голове у него сидела фуражка с высокой кокардой. Румяное, еще моложавое лицо полковника горело здоровьем и самодовольством.
Бракватиста пил из кружки коньяк, болтал о прошлых делах, вспоминал какие-то веселые, похабные истории.
Себастьян Оливьеро тоже пил, упорно, молча, лишь изредка растягивая губы в скупой улыбке, чтобы поддержать хорошее настроение своего гостя. Встретившись с полковником, он еще глубже осознал всю убогость своей жизни в сельве. С него было достаточно. Коньяк затуманил ему голову. Что-то темное и волосатое проснулось в его груди, распустило когти и требовало пространства.
Но нельзя было показывать своего настроения перед высокомерным офицером из свиты Батиса. Напрягая силы, комиссар говорил вежливым, подчеркнуто дружеским тоном:
— Я знал, что пришлют тебя. Мне подсказывало сердце.
— Врешь, Себ.
— Не называй меня этим шутовским именем. Слышишь, прошу тебя, не называй меня американскими кличками. Я твой старый друг — Себастьян Оливьеро.
У полковника Бракватисты от удивления глаза на лоб полезли. Ха-ха, что он слышит? На него обижаются за американское имя! Какой же он дурак, этот Себастьян Оливьеро, если обижается за то, что его величают, как настоящего американского парня. Сейчас не те времена. Нельзя жить романтизмом прошлого. Хватит играть комедию: нация, суверенитет, достоинство рода, слава креолов... Баста! Пришло время американских темпов и американского духа. Вся столица смотрит сегодня на своего северного соседа. Даже президент научился говорить по-английски. В конце концов, какая разница? Прежде всего — суть, принцип. Главное — сохранить чистоту расы и чистоту касты. Плебс обнаглел, ему надо дать по пальцам. На нефтяных промыслах в Бакарайбо пятый месяц подряд не прекращаются забастовки. Две столичные газеты продались красным лидерам и разводят антиамериканскую пропаганду. Креольский дух должен соединиться с американским духом и искоренить красную заразу...
Лицо Бракватисты горело от возбуждения. Он почти после каждого слова стучал тяжелым волосатым кулаком по столу. Его парашютисты смогут везде навести порядок. У них хорошая рука. Сто пятьдесят до зубов вооруженных парней! Это вам не игрушка, сеньор Оливьеро! Ха-ха-ха...
"Он стал слишком дерзким и неосторожным, — подумал Себастьян. — Может, это от того, что чувствует свою силу?.."
Бракватиста будто угадал мысли комиссара. Самоуверенно улыбнувшись, положил на стол тяжелые кулаки и заговорил, растягивая каждое слово:
— Ты не узнаешь своего старого приятеля Бракватисту? Времена не те, друг мой! Совсем не те. Нам нужна сильная рука, надежная и непоколебимая, как бронированный кулак. — Бракватиста высокомерно склонился к комиссару всем своим туго набитым телом, доверчиво прищурил большие, темные глаза. — Ты читал Валенсио Лунсия? "Либеральный царизм!" Отчаяние, крик души! Демос совсем деморализован, ему нужен хороший хозяин, как плохонькому ослу — острые шпоры. Этот Лунсия не дурак! Он заявляет, что плебс всегда был дезорганизующим фактором и только "цезарь" спасет нацию от полного морального и политического кретинизма. Что, здорово?