Юрий Бедзик – Великий день инков (страница 20)
“ПЛОХОЙ КАБАЛЬЕРО”
Этот день был для Себастьяна Оливьеро тяжелее всех дней, которые он пережил в последнее время по возвращении из столицы. Ни минуты покоя. Все как будто перевернулось и катится куда-то в пропасть. Люди совсем с ума сошли. Полицейские отбились от рук.
Черный Себастьян ехал со своим охранником улицей поселка и перебегал глазами со здания на здание. Ничтожные псы! Что осталось от их прежней покорности? Живут в своих лачугах, как термиты, забыли бога и власть. Готовые каждую минуту схватиться за оружие. Мошкара досаждала Оливьеро. Его широкое, словно вырубленное из доски, лицо было красным и потным. Мундир цвета хаки с большими накладными карманами на груди сжимал его и раздражал.
Двое рабочих в длинных пестрых рубашках, сняв шляпы, низко склонили перед комиссаром головы.
Себастьян Оливьеро едва кивнул им. Он не доверял этой показной покорности. Согнутые спины, плотно сжатые губы, скрещенные на груди жилистые руки — вся поза таила в себе ненависть. О, Себастьян хорошо изучил местный народ!
А вот группа мулатов. Они еще не заметили своего комиссара и живо о чем-то разговаривают. Горячие, возбужденные. Готовые хоть сейчас броситься в драку. Себастьян Оливьеро подозрительно поднял над переносицей брови. Им только дай оружие — перережут в один миг всех порядочных людей в поселке.
— Поздравления сеньору комиссару!
— Как здоровье сеньора?
— Сеньор комиссар, вы не слышали о людях апиака? Говорят, они вырезали всех жителей Макаокану? Почему же полиция не защищает праведных христиан!
Комиссар остановил своего горячего скакуна. Тот даже вздыбился, почувствовав туго натянутые удила.
Похлопав коня по шее, комиссар резко оборвал вопрос. Полиция выполняет свои обязанности. Он не собирается объяснять все намерения власти. Немедленно разойтись! И ни слова о людях апиака.
Конь нетерпеливо гарцевал на месте, обжигая рабочих недобрым прищуром глаз. Смирна лошаденка, на которой ехал за комиссаром полицейский стражник, пугливо жалась к забору. Себастьян поднял свою широкополую шляпу! Баста! Никаких митингов! Каждый, кто решится митинговать, будет занесен в черный список.
Себастьян двинулся дальше. Он вспоминал последние события. Конечно, ему удалось кое-чего добиться, его усилия не пропали даром. Самое главное сделано. Самое главное в жизни сеньора Оливьеро. Он выполнил задание правительственных инстанций. Тайный агент, который вез сообщение для подпольных повстанческих сил, задержан и обезврежен. Ха-ха! Чудесное слово! Кто только придумал такое слово — уничтожен! Одной пули в грудь было достаточно, чтобы обезвредить такого опасного врага. Но этого мало! Сеньор Оливьеро совершил завет своей жизни, выполнил клятву, которую дал своей знаменитой семье. Эрнестина Коэльо казнена.
Когда дочь доктора Коэльо отказалась стать его женой, опозорив достопочтенный род Оливьеро, молодой Себастьян поставил своей целью жестоко отомстить высокомерной красавице. Столько лет он ждал случая, столько лет он вынашивал в своем сердце планы мести. От его любви, конечно, давно уже не осталось и следа, но жажда мести за эти годы превратилась у него в болезненное пристрастие, в маниакальную идею. И вот судьба улыбнулась ему. Через тайную агентуру полицейский комиссар Верхнего Ориноко узнал, что сеньора Эрнестина Коэльо — ну, конечно же, та самая Эрнестина Коэльо! — возвращается с бразильской эмиграции, имея важное поручение от своего эмигрантского центра. Правительственные инстанции в зашифрованной телеграмме информировали комиссара о возможном маршруте ее путешествия, называли ее приметы и в категорической форме обязывали обезвредить государственного преступника.
Обезвредить государственного преступника! Ха-ха! Как чудесно это звучало! Он должен был обезвредить государственного преступника, который в то же время был его смертельным врагом. Правда, в телеграмме говорилось также о том, что нужно выяснить цель поездки Эрнестины Коэльо, узнать от нее, куда она ехала, с кем должна была установить контакт. Но не все можно сделать так, как того требует высокое начальство. Хорошо посылать требования с центра, сидя под охраной парашютистов и танковых батальонов за тысячи километров от этой забытой богом сельвы...
Оливьеро и сейчас видел перед собой картину допроса на "Виргинии". Когда они задержали корабль, с палубы начали стрелять. Какой матрос-смельчак решил спасти свою прекрасную мадонну. Один пистолет против сотен ружей! Матроса безжалостно зарубили, капитана взяли под арест.
Сбежав в каюту, комиссар Оливьеро, растрепанный, с выпученными, налитыми жаждой мести глазами, увидел невысокую, худую женщину, одетую в черное платье.
Эрнестина Коэльо, уже не молодая, но все еще со следами ослепительной красоты, обожгла его презрительным взглядом и спокойно сказала: "Вы, как были плохим кабальеро, так им и остались. Убивать из засады — это ваше привычное дело ".
Он крайне растерялся, охваченный диким чувством злобы и стыда. От стыда у него горели щеки, шея, даже руки. Он не знал, куда девать свои руки и что сказать. Он вдруг тяжело вздохнул и сказал:
— Садитесь, сеньора!.. Я не собираюсь убивать вас...
Она села. Стройная и неприступная, словно все та же юная синьорина Эрна, как ее звали в Сьюдад-Боливаре молодые парни, когда она после вечерней мессы проходила по узким улочкам города в своей длинной красочной юбке с блестящим ожерельем на смуглой шее.
Сьюдад-Боливар, тесные улочки, белые цинковые крыши, печальный звон на колокольне монастыря братьев-бенедиктинцев, черные провинциальные шляпы на головах сановных горожан... Все прошло перед комиссаром, захватило его страстным потоком воспоминаний, будто сама юность ворвалась в его сердце.
Он закашлялся и, дабы иметь более суровый вид, поправил кобуру.
Двое полицейских стояли в дверях и ждали его приказов. Они были совершенно не нужны тут. В эту минуту комиссар ненавидел их больше, чем сеньору Эрнестину. Он готов был выкинуть их в шею, чтобы не видеть рабского рвения в их по-собачьи преданных глазах.
Сеньора Эрнестина комкали маленький платок. Тоненькие ее пальцы мелькали перед глазами комиссара, словно спицы в колесе.
"А что, если я предложу ей побег, — мелькнуло вдруг в его голове. — Еще не все потеряно. У нее не осталось другого выхода. Смерть или жизнь. Скажу ей только в глаза, что прошлое забыто... что мы можем быть счастливыми. Пообещаю ей свободу, свое сердце, далекие путешествия. Будь смелым, Себастьян Оливьеро. То, что отвергла капризная девушка, может принять здравомыслящая женщина"... Но второй голос заглушил первый: "Дурак, она ненавидит тебя. Смотри, каким презрительным взглядом она обжигает тебя. Вспомни ее прошлое, вспомни то, ради чего она приехала сюда... Она высмеет тебя, как никчемного шута... Унизит хуже, чем тогда, в молодости ".
И в нем снова закипела злость. Он вскочил со стула и шагнул к сеньоре. Хватит играть комедию! Перед ней представитель власти. Если ей дорога жизнь, она должна откровенно и немедленно... да, да, немедленно выдать цель своего путешествия. Ей гарантируется жизнь.
— Жизнь?
— Да, жизнь и богатство. Огромное богатство.
— Из ваших рук, недостойный кабальеро?
— Вам осталось жить пять минут, Эрнестина Коэльо...
— Воля ваша. Ведь силен тот, у кого в руках топор.
Он схватился за кобуру, но в этот момент дверь открылась и в каюту вошел Ганкаур.
Белолицый индеец, внимательно осмотрев женщину, перевел взгляд на комиссара. Рука на кобуре немного насторожила Ганкаура. Человек диких жестоких обычаев, он, однако, носил в глубине сердца уважение к женщине.
— Чего тебе надо, Ганкауре? — спросил его раздраженный Себастьян Оливьеро.
Услышав имя Ганкаура, Эрнестина Коэльо быстро встала со стула и подбежала к индейцу. Она смотрела на него с мучительной улыбкой на лице. Ее губы, бледные и бескровные от глубокого смущения, нервно дергались. Она хотела протянуть к Ганкауру руку, но ей хватило сил только поднести руку к своей груди.
Женщина заплакала. Вся она дрожала, как в лихорадке, глотала слезы и беззвучно шевелила губами.
Ганкаур совсем растерялся. В его глазах засветился недобрый огонек.
Себастьян Оливьеро незаметно расстегнул кобуру и положил ладонь на пистолет. Он внимательно следил за каждым движением женщины. Ганкаур стоял, как завороженный.
И вдруг Эрнестина Коэльо крикнула болезненным голосом:
— Ты не зверь, ты Пьетро, ты сын доктора Коэльо.
Ганкаур невольно отступил назад. Еще никто не называл его этим именем и не говорил, что его отец не всесилен вождь апиака, а какой-нибудь доктор Коэльо. Сердце подсказывало ему, что женщина с расстроенными глазами сказала правду. Ему захотелось еще раз услышать ее слова, услышать ее голос.
Он шагнул к ней, протянул руку...
В этот момент раздался выстрел, женщина качнулась и упала на спину...
На палубе суетились полицейские. Они обыскивали ланчию, перебрасывая мешки с юккой и маниоковой мукой, заглядывали в каждый закуток.
Капитан, высокий, худощавый мужчина в майке, с глубоким шрамом на подбородке, стоял со связанными руками и тупо смотрел себе под ноги. Неподалеку лежал зарубленный матрос. Кровавая рана от мачете искажала его лицо.
Себастьян доложили, что ланчию осмотрели. Не нашли ничего подозрительного. Оружия нет. Капитан поклялся, что не знает, кто такая сеньора Эрнестина Коэльо. Он взял ее на борт в Сан-Фелиси и не интересовался, с какой целью сеньора путешествует по Ориноко. Ему заплатили, и все.