Юрий Азаров – Соленга (страница 39)
— Ты правду говоришь, Барашкин?! Правду?!
Смотрит на меня Барашкин, а глаза его медленно наполняются слезами. И класс на меня смотрит с некоторым недовольством: остановись же, учитель! И мне совсем не по себе: от стыда не знаю куда и деться. Но и мысли нет, чтобы извиниться перед Барашкиным. Педагогическая этика того не позволяла. Оскорбить — можно! Этика допускала: оскорбления могли сойти за непреклонность педагогических требований. А вот извинения — это не дело: не бывает учитель неправым. Так меня учили и Марья Ивановна, и Поляков, и Сердельников, и многие другие.
На следующий день Фаик мне показал тетрадь Барашкина по физике:
— Вот как работает ваш Барашкин. Полюбуйтесь!
Тетрадь была ужасной. Вырваны листы. Отдельные страницы изрисованы и испачканы.
Я попросил у Фаика тетрадь и вышел из учительской. Через два дня Барашкин отдал тетрадь Фаику: все переписал.
Фаик почему-то рассвирепел, и на следующей контрольной произошел новый конфликт.
Барашкин сидел за партой один. Он как уткнулся в задачки, так и не подымал головы. Щелкал, как семечки, эти Фаиковы задачки.
Солнце в окно пробивалось майское. Птицы весело пели на улице. Хорошо было на душе у Барашкина. А Фаик ходил по классу злой как черт и глаз не сводил с Барашкина.
Особое подозрение, должно быть, закралось в голову завуча. Решил Фаик, что формулы написал Барашкин на парте чернилами. Стал он приглядываться к нему, то отойдет, то ближе подойдет, то нагнется, то голому в сторону отведет: норовит все же увидеть то, что на парте написал заранее Барашкин: поймать решил ученика с поличным Фаик. Даже подошел вплотную к Барашкину, тетрадь его в руки взял, смотрит, а сам глаз не сводит с парты. А парта блестит весенним солнцем, есть, конечно, всякие надписи на парте, написано, что Костя — дурак, и что Барашкин — дурак, здесь и два пистолета нарисованы, и два самолетика, и действительно какие-то цифры написаны, но они к физике никакого отношения не имеют. А Фаик все глядит да глядит на парту. И Барашкин, который давно уже все понял, тихо и говорит завучу:
— А вы с той стороны зайдите…
Вскипел Фаик:
— Как ты разговариваешь! Мерзавец!
В другой раз Барашкин тоже бы вскипел. Хлопнул бы крышкой парты и, может быть, вышел из класса, сказав: «Не имеете права оскорблять!» Но теперь смолчал Барашкин. Перенес оскорбление. Нагнул голову пониже. Лег на руки. Перестал задачки решать, пока не отошел от него учитель. Поставил Фаик за эту контрольную работу Барашкину «четыре», пояснил: есть несколько исправлений. Я не выдержал, подошел к Фанку с этой контрольной и его же голосом сказал:
— А здесь можно было бы пятерочку поставить. Зачеркнуть, резиночкой стереть, бритвочкой подчистить, самый раз, незаметно будет…
— Нет, — ответил Фаик. — Ему и четверки достаточно. Он несистематически занимался в году.
— При чем здесь занятия в году?
— А при том, что мы оцениваем все. Государственная отметка — это…
Господи, как же мне хотелось ему высказать все. Подтасовывать отметочки можно, а справедливо отметку поставить нельзя. Подошел к нам Парфенов. Я к нему сдуру кинулся:
— Михаил Федорович, посмотрите работу Барашкина, в самый раз ему пятерку поставить можно, ни одной ошибки…
Глядит на меня Парфенов. Все чует его директорское ухо. Улыбается Парфенов.
— Нельзя в учительские решения вмешиваться. На волюнтаризм меня толкаете, Владимир Петрович. Фаик Самедович лучше знает, какую оценку ставить ученику.
Завьялова подошла:
— Да не знает Барашкин на «пять».
— А вы-то на сколько знаете? — срываюсь я, впрочем, тут же спохватываюсь. — Простите, — говорю. — Виноват. И перед вами виноват, Фаик Самедович, и перед вами, Михаил Федорович.
Это уже скоморошничество из меня полезло. Всем понятно, что скоморошничаю, а не придерешься. Отходят от меня в сторонку учителя. И я ухожу прочь из учительской.
Я иду в лес. А в голове сидит мысль: как же сделать так, чтобы все, и директор, и Фаик, и педагог, увидели то, что произошло с детьми. Неужто не слышат, как в поселке заговорили о моем классе. Родители хвалили: ребята стали лучше учиться, помогать по дому стали охотнее. А у нас семейные дела тоже на строгом учете были. По игре нашей полагалось помогать мамам и папам, дедушкам и бабушкам. Тут Афоня шефствовал над ребятами, советы давал: и как крышу починить в сарае, и как раму сколотить, и как скамейку лучше сделать. Впервые тогда я понял, что детский труд должен непременно оплачиваться, что производительный труд без оплаты мало что дает, и понял тогда я еще одну истину: деньги могут быть и должны быть великим воспитателем личности. Эту мысль поддержал Афоня: сам отправился в контору, оформил наряды для ребят: и комбинату польза, и в родительский дом прибавка. А главное, появились так необходимые ребенку деньги: книги тогда дешевые были: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой — в каждом магазине на прилавке лежали. Стали ребята на заработанные деньги книги любимых классиков покупать — личные библиотеки завели. И этому радовались родители: в хорошую игру стали играть детишки, коль у них и труд, и ученье, и личные библиотеки на уме.
Хочется мне как-то с родителями поговорить, намекнуть им, чтобы к директору они подошли, сказали ему, чтобы волю игре нашей дал, польза идет от игры и всей школе, и семье каждой. И чувствую, что не имею права даже намеком показывать, что у меня с администрацией что-то не ладится. Непристойность есть в жалобе. Всегда это понимал. Слабеет человек нутром, когда на жалобы его начинает тянуть. Решил: сам пойду на что угодно, лишь бы не отменяли на педсовете мою игру. А такое решение, я это чувствовал, зрело. Пошли у меня разговоры с учителями просительные. Я и так и этак примеривался к каждому из педагогов соленгинских, и ублажал и увещевал, они вроде бы соглашались со мной, а на самом деле, я это видел, свою линию вели. Случился у меня разговор с Сердельниковым. Я ему показываю учет успеваемости за четвертую четверть:
— Молодцы ваши ребятки. По русскому ни одной двойки. Половина класса на пятерки стала учиться.
— Да, ребятишки крепко подтянулись. Пришлось мне с ними повозиться…
— Но и игра помогла. Согласитесь, Александр Васильевич.
— Игра игрой, а работа работой, — уходит от прямого ответа Сердельников.
— А какие сочинения у ребят! Взгляните. Я без игры сроду бы такого не добился…
— Зачем вам это все? Ума не приложу! — откровенно признается мне Сердельников. — Игра. Вам же говорят: нельзя играть.
— Интересно же. И намного легче работать!
— Я легкого хлеба не ищу. Не привык. — И Сердельников зло блеснул в мою сторону глазами.
Ушел. Решительная, твердая походка у Сердельникова. Председатель профкома Сердельников. Уважаемый человек. На него опираются завуч с директором.
Кинулся я к Марье Ивановне:
— Марья Ивановна, у вас доброе сердце. Вы же справедливый человек.
— Не с того конца начинаете, — перебила она меня. — Знаю, куда вы клоните. Прямо вам скажу: баламутите вы ребят. Крепко баламутите. Нельзя играть, когда имеешь дело с учением. Учение — это серьезный труд.
— Марья Ивановна, посмотрите, какие успехи у Барашкина!
— Правильно, я ему таких чертей надавала, вот и стал он учиться. В своем классе экспериментируйте, а в другие классы не лезьте — вот что я вам скажу.
— Я не собирался экспериментировать. Я просто хотел с вами обсудить, что же тут плохого?
— Ну не обижайтесь на меня. Я вам добра желаю. Замахнулись вы больно. Поубавьте пыл-то…
Я снова к директору:
— Михаил Федорович, готов что угодно сделать, только помогите.
— А в чем я вам не помогаю? — улыбается он. — Я вам помогаю. Грешно вам на меня жаловаться.
— Поддержите мою игру на педсовете.
— Как педсовет решит, так и будет, — сказал он серьезно. — А что касается меня, то готов всегда вас поддержать.
Я схватил его руку. Стал благодарить. И это, наверное, была гнусная сцена. Было что-то омерзительное в том, что я тряс его ладонь, едва не прижимая ее к своей груди. Тряс и все лепетал, как полоумный:
— Спасибо. Спасибо, Михаил Федорович.
А вечером я шел в клуб, была у меня там отдушина: вклинилась игра в настоящую жизнь. Не только Мольера и Островского репетировали мы, но и пьесы сочиняли, и непременно эти пьесы собирались поставить, и участниками спектаклей были и мои старшеклассники, и Саша Абушаев, и Ириней, и Скирка, и даже Кудлатый.