Юрий Азаров – Соленга (страница 10)

Физические меры как бумеранг. Они не только унижают, они еще и ведут к накоплению отрицательной силы отмщения. Даже тогда, когда человек не сознает, что он должен отомстить, все равно где-то в тайных уголках его личности откладывается эта губительная человеческая сила отмщения.

Нет, в случае с Виктором я не вспомнил своего детства. Точнее, я постоянно напоминал о другом: «Я в твои годы закончил десять классов, я прочел столько-то книг, у меня были такие и такие спортивные разряды…» Потом только, много лет спустя, я понял, что и эти напоминания являются худшим из примеров нравственного воспитания.

Тогда я был занят другими расчетами. Конечно же, я перепугался: где он? Вернулась из магазина и моя мама.

— Ничего не будет. Придет. Хорошая лупцовка по делу еще никого не испортила — вот ее доводы.

Я рассказал о случившемся Афоне.

— Никуда не денется, — успокаивал меня Афоня.

— Уехать может?

— Никуда не уедет. Его шуганут с агашки, я скажу ребятам.

Мы выключили в комнате свет. Сидели с мамой ждали.

В двенадцатом часу дверь хлопнула. Виктор пришел. Долго возился на кухне. А наутро я услышал, как мама отчитывает его:

— Как тебе не стыдно, почти трехлитровую банку варенья съел.

— А я люблю малину, — отвечал Виктор как ни в чем не бывало.

— Ну бог с ней, с малиной, садись учи этот свой немецкий.

— Ладно, буду учить, — сломался Виктор.

Я уходил в школу, а Виктор сидел и бубнил свои «дер», «ди», «дас». В общем, мы с Виктором поладили. Был за год еще один конфликт, но уже не со мной…

Помнится, это случилось на пасху, совпавшую с первомайскими праздниками. Я сидел в комнатушке, работал. Вдруг в дверь стучат.

На пороге четверо патрульных солдат с офицером, а сзади мой директор школы. Виктора привели мертвецки пьяного. Мой племянник еще как-то переступал ногами, но как только он увидел меня, глаза его прикрылись: их действительно заволокло…

— Возьмите своего ребенка, — сказал офицер. — Дебоширил.

Подошел ко мне возбужденный директор. Заикался, показывая мне кровь на своей руке.

— Вы м-м-можете на меня жаловаться, но я его ударил.

Я молчал. Потом успокоил Парфенова: никуда жаловаться не собираюсь. Мне рассказали, как дело было. Когда Виктор у клуба стал буянить, послали за директором, который дома отмечал праздник с гостями. Вот тогда-то и случилось непредвиденное.

— Марш домой, — говорит директор.

— А я вас всех в гробу видал, — отвечает Виктор к общей радости собравшихся.

— Это же директор, — крикнул кто-то из ребят.

— А я и директора видал… Я здесь директор — вот такую ахинею стал нести мой племянничек, и Парфенов не удержался и стал тащить своего ученика: «Сейчас же марш домой…»

— Руки, — кричал Виктор. — Никто не имеет права применять силу!

Виктор лежал мертвецки пьяный на своем топчане, и я не трогал его. На следующий день я с Виктором не разговаривал, а к вечеру он мне сам по своей воле поклялся:

— Все, что угодно, только не отправляй меня отсюда.

Я дал ему слово не отправлять.

Была весна. У меня было прекрасное настроение. С Виктором я действительно больше никогда не ссорился, хотя и были некоторые поводы.

Оля Крутова, в которую он влюбился, была моей ученицей. Между прочим, умная красивая девочка в классе — это ни с чем не сравнимая педагогическая радость для учителя. Оля была еще и творческим ребенком, настолько искренней и непосредственной девочкой, так чисты были ее глаза, и вместе с тем она была энергична и порывиста, как ветер: не влюбиться в нее было нельзя. И я даже обрадовался возникшему у Виктора чувству. Потому и сказал ему:

— Оля — совершенство. Ты понимаешь, что такое совершенство?

— Совершенство — это мадонна, — сказал Виктор, пользуясь терминологией, схваченной из моих лекций о живописи, которые я читал в школе.

На свидание со своей мадонной в один из весенних вечеров Витька надел мой плащ. Когда возвращались они с Олей домой, ручей размыл дорогу, и мадонне грозило холодное омовение. Она опускала в воду туфельку и с настоящей искренностью, свойственной всем мадоннам мира, выражала испуг. Как и положено в таких случаях, божественная душа юной красавицы вспыхнула ярким светом, и, может быть, поэтому мой племянник не мог не совершить рыцарского поступка. Щедрым жестом он сбросил плащ со своего плеча (молодец, хоть наружной стороной) — ручей был перекрыт, и ножки мадонны осчастливили мое скромное одеяние своим прикосновением.

Мадонна оценила жест новоявленного рыцаря: Виктор пришел домой совершенно счастливым. Он оправдывался: «Упал, знаешь, так скользко, черт побери…»

На следующий же день эта история с плащом стала известной и ребятам, и мне, и учителям. Неожиданно для себя я похвалил Виктора.

— А ты знаешь, ты молодец. Я бы, наверное, так никогда бы не осмелился.

Уровень в градуснике Витькиного человеческого достоинства подскочил, как будто его (не Витьку, а градусник) опустили в кипяток. И он через несколько минут сидел уже без моих напоминаний — штудировал неправильные глаголы…

Я теперь, если бы у меня спросили, что считаю самым главным в воспитании, ответил бы — здоровье нравственное и здоровье физическое.

Дети тянутся к борьбе, к состязаниям не потому, что у них заложены разрушительные инстинкты, а потому, что это их естественное состояние роста. Если маленький котенок не возится с другим котенком, не наскакивает на него, не трогает его лапой, не задевает его, давая ему понять, что он намерен с ним состязаться, то такой котенок нездоров, ненормален. Так и ребенок — его естественное состояние заключается в постоянном испытании себя, своих физических возможностей. Этот великий принцип природосообразности таит в себе тайну детского развития, тайну взросления.

Ребенок является частью природы, поэтому и воспитание его должно быть предельно приближено к природе, воздуху, траве, движениям.

Наши усилия направлены на крохотную часть человеческого организма — на мозг. Мы пичкаем ребенка книжками, музыкальными звуками, красками, прививаем манеры — и все это в отрыве от здорового физического роста лишь уродует человеческую личность, высушивает ее жизненные силы, уничтожает сопротивляемость организма и ликвидирует те свойства, которые заложены в самой природе детскости.

Мы почему-то, например, драку непременно связываем с нарушением нравственных норм. А уж если во время стычки ребятишки носы расквасили, мы выносим более суровый приговор — хулиганство. Но пойдем от обратного — если дети состязаются и это укрепляет их дух, их волю, их солидарность, их культуру прикосновений — разве это не есть нравственное воспитание личности? Заметьте, мы все меньше и меньше говорим о воспитании волевых качеств, точнее, о нравственно-волевых свойствах личности.

Употребляют термин «нравственное», «моральное» воспитание. А оно не может быть осуществлено в отрыве от воспитания воли, точнее, от свободы воли. Основание личности и есть ее свобода воли, проявляющаяся в производстве развитых форм общения, в творении всей совокупности ее человеческих отношений. Эта свобода представляется прежде всего мне свободой физического роста, свободой физической раскованности. Многое, должно быть, в воспитании решает расстояние, дистанция, мера приближенности к личности ребенка.

Проблема так называемых «трудных» детей — это проблема дистанции. Если удастся сократить дистанцию до степени прикосновений, значит, в большей мере можно рассчитывать на положительный результат, чем в отчужденно-отстраненных отношениях. Прикосновение родом из материнского воспитания. В нем осязательная сила влияния, то родство человеческого единения, которое ничем не заменишь. Из этого не следует, что надо просто прикасаться, то есть тискать детей. Прикосновение должно быть опосредовано разумным полезным занятием.

Всего этого я тогда не знал. Меня втягивало в общение с детьми нечто другое. Природа детства. Дети были таким же прекрасным и светлым миром, как мир леса, волнушек, звездного неба, звонких весенних ручьев. В этом мире я растворялся и получал несказанное удовольствие. Я был совершенно поражен, когда это мое общение было названо моими коллегами воспитательной работой.

На одном из первых педсоветов отметили, что я включился активно в воспитательный процесс и нахожу различные формы воспитательного воздействия через организацию спортивной, художественной и учебной деятельности с целью физического и нравственного развития школьников.

От такой формулировки меня слегка помутило. Но помутнение было секундным, ибо это педагогическое заключение как-то и приподняло меня. Я быстро сообразил: ага, эти мои развлечения с детьми имеют еще и какую-то значимость, стало быть, я еще чего-то стою.

Нет, я внутренне решительно протестовал, чтобы мои занятия с детьми спортом, искусством, литературой называли работой. И вместе с тем то, что похвалили на педсовете, на какое-то время меня окрылило. Хотя в это же время шли уже и другие процессы, Некоторые педагоги возмущались тем, как я общаюсь с детьми. Говорили: «Слишком доверяет, не выдерживает дистанции. Доходит до панибратства». Специально меня предупредили и Парфенов и Фаик: «Будьте построже: вы — учитель». И я, хотя и не соглашался с ними, а все равно старался подражать им, помимо своей воли копировал их, против чего и восставал.