Юрий Авдеенко – Вдруг выпал снег. Год любви (страница 76)
— Старайся.
…За подобными разговорами время протянулось до обеда. За обедом внучка и бабушка помирились. А к четырем Лиля отправилась в клуб на репетицию.
— Молодец! Хорошо! — бодреньким голосом встретил ее Сосновский. — Люблю обязательных людей! Сейчас это такая редкость!
Лиля не стала спорить. Между тем солдат, который должен был аккомпанировать ей на гитаре, почему-то запаздывал. Лиля нетерпеливо ходила по фойе, если, конечно, небольшую темную прихожую можно было назвать этим звучным словом. Из зрительного зала доносился перебор баяна. Четверо солдат репетировали какую-то пляску, где надо было приседать и выбрасывать ноги.
Лиля вообще терпеть не могла баян и всякие пляски. Она чувствовала, что снова начинает раздражаться.
— Долго я еще буду здесь маячить? — спросила она Сосновского. — Двадцать минут пятого. А в шесть начало фильма.
Капитан знал, что в шесть начало фильма. Привезли «Прыжок на заре». Про воинов-десантников. Первый сеанс для солдат. Второй, который начинался в девять, для офицеров, прапорщиков и членов их семей.
— Две-три минуты, и все выясню. Прошу, Лилечка, не волнуйся, — суетливо улыбаясь, пообещал Сосновский.
Именно в этот момент к нему подошел солдат-армянин. Попросил разрешения обратиться. И передал записку.
— Вот черт! — расстроенно воскликнул Сосновский, прочитав ее. — Форменное безобразие. Из последних сил выбиваешься. А вместо благодарности палки в колеса.
Он побежал к себе в кабинет и позвонил командиру первого батальона подполковнику Хазову.
Ровно через одиннадцать минут прапорщик стоял перед очами комбата.
— Вы почему срываете план работы полкового клуба? — ледяным голосом спросил Хазов.
— Виноват, товарищ подполковник, — ответил Ерофеенко.
Дисциплина есть дисциплина. Другого ответа и быть не могло.
Через двадцать минут рядовой Игнатов подходил к зданию клуба. Вечерело. Легкий морозец прихватил дорогу. На обочине поблескивали застывшие лужицы.
Приближалось время смены караулов, нарядов.
Вместо рядового Игнатова на кухню был назначен рядовой Асирьян.
— Искусство требует жертв, — утешил друга Мишка Истру.
Ночь пела заунывным голосом ветра, протяжно, негромко. Пела за окном, и на чердаке, и даже в коридоре, освещенном блеклым дежурным светом. Желтая полоска у пола обозначала дверь и была хорошо видна, когда Жанна поворачивалась на левый бок.
Время приближалось к двум, а сон не приходил. Закрыв глаза, Жанна несколько раз принималась считать. Сбиваясь, начинала снова. Однако голова не тяжелела, оставалась ясной и свежей, несмотря на то, что день минул муторный, отмеченный вспышкой простуды или, говоря профессионально, острым катаром верхних дыхательных путей. С ноября на декабрь это нормальное сезонное заболевание — хорошо, если не сопровождаемое нашествием гриппа.
Жанна была врачом. И, совершенно естественно, знала и имела средства, которые и врачи и пациенты называют снотворными. Однако… И здесь надо сделать отступление.
Как, почему и когда к Жанне Луниной пришла мысль, идея, пришло желание, призвание стать врачом?
На этот вопрос ответить невозможно.
На земле, а вернее, в жизни, на ней текущей, во все времена возникали большие и малые вопросы, на которые люди не находили ответов.
В пятом классе Жанна хотела стать пожарником, в седьмом — летчиком, в девятом и десятом — сотрудником уголовного розыска. Окончив школу, она приехала в Ростов-на-Дону. Подала документы в медицинский институт, потому что это был первый институт, который она увидела в городе. Совершенно неожиданно и для себя и для родителей все экзамены от первого до последнего Жанна сдала на пятерки.
Медицинский институт, может быть, больше, чем всякий другой, требует от студентов специфических особенностей характера, обладать которыми в принципе способен не каждый. Достаточно вспомнить хотя бы «анатомичку»…
Больше десяти человек ушло с курса в первом же семестре. Жанна осталась.
Однако…
В силу совершенно необъяснимых причин больше всего в жизни она боялась летать на самолетах и… принимать лекарства. Исключение составляли лишь легкие успокаивающие средства типа валокордина. Вот почему, переворачиваясь с боку на бок, тщетно силясь уснуть, Жанна, однако, не обратилась к аптечке.
Она лежала, ощущая необходимость думать о чем-то приятном, вспоминать хорошее. Но в голову ничего не шло, за исключением воспоминаний о поездке в ресторан с полковником Матвеевым. Почему? Разве она не бывала в ресторанах и раньше? Бывала. Ну а Матвеев? Кто он ей? Что он ей? Почему она думает о нем и ни о ком другом? Это что? Любовь? Физиологический бзик? Случайное стечение обстоятельств?
Как это у Блока?
— Настроение бодрое, Петр Петрович? — Генерал Белый говорил тихо, со спокойной ленцой в голосе. Матвеев догадался, что генерал звонит из дому. Сидит, наверное, в халате, в тапочках, помешивает в стакане чай, а жена и ее многочисленные родственники, постоянно наезжающие из захолустных городков, ходят на цыпочках, переговариваются шепотом.
— Настроение бодрое, товарищ генерал.
Матвеев, конечно, мог назвать Белого по имени и отчеству — Германом Борисовичем. Знакомы они с самой войны. Но, может быть, давнее знакомство, исключительное знание генеральского характера подсказало именно такую форму обращения.
Литвиненко сказал о Белом в сорок пятом… Тогда они были молоды. И перед ними лежала жизнь, как лист бумаги, на котором были написаны лишь верхние огненные строчки. Литвиненко сказал тогда…
— Белый создан для армии. Она никогда не состояла и не будет состоять из одних гениев. Белый — крепкий середняк. А середина — основа любого дела.
— А мы? — спросил Матвеев.
— Думаю, божья искра у нас есть. — Литвиненко запыленным взглядом посмотрел на черный шпиль костела, вонзавшийся в голубое августовское небо. Потом тряхнул головой, добавил с усмешкой: — Но ведь и пожарники не дремлют.
Белый кашлянул. В трубке хорошо слышалось позвякивание чайной ложки. После небольшой паузы генерал спросил:
— А здоровье?
В кабинете Матвеева буйствовал табачный дым. Дышалось трудно. Затылок давило свинцом.
— Здоровье? Не хуже и не лучше, чем обычно.
— Ты у нас камень. Ни ветер тебя не берет, ни дождь, ни солнце. — Это следовало принимать как юмор.
— Стараюсь, — ответил Матвеев и вздохнул.
— Это хорошо. А у меня, понимаешь, изжога. Днем, когда хожу, сижу, ничего. Стоит же лечь в постель, повернуться на левый бок, изжога.
— А вы повернитесь на правый, — хладнокровно посоветовал Матвеев. Он понимал, да и что тут понимать, — генерал Белый позвонил не для того, чтобы жаловаться на здоровье. Однако он принадлежал к той категории людей, которые, прежде чем приступить к основному разговору, любят походить вокруг да около. Спросить о погоде, о здоровье, про жизнь вообще…
— На правом то же самое, — пожаловался Белый. — Только на спине и могу спать. А это, сам понимаешь, тяжко. Мышцы затекают.
— Надо к врачу пойти.
— Ходил. Трубку тонкую и длинную глотал. До самой печени. Ничего не находят.
— Может, диету соблюдать надо.
— Верно. Однако какую? Врачи говорят, изжога бывает даже от молока.
Дверь в кабинет приоткрыл дежурный офицер. Увидев, что полковник разговаривает по телефону, тут же закрыл ее.
— Надо выборочным порядком, — посоветовал Матвеев.
— Как это? — не понял Белый.
— Посидеть один день на воде. Очистить желудок. Потом начинать с кефира, с соков. Постепенно расширять рацион. Когда же изжога начнется, будет ясно, от чего.
— Э-э, нет, — засмеялся Белый. — Когда она начнется, уже и ноги носить не будут от истощения. Только на спине и останется лежать.
Он вновь засмеялся. Даже закашлялся.
Полковник Матвеев молчал.
Наконец Белый, придав голосу буднично-деловую интонацию, сказал:
— Я сегодня на совещании присутствовал… Слышал твоего шефа. Молодой он… Я имею в виду его звание. Целеустремленный. Задачи свои понимает.
— Это хорошо.
— Хорошо. Конечно, хорошо. Однако человек, он так устроен, что все, кто на десять-пятнадцать лет старше его… Все они кажутся ему старыми. Дескать, что они могут? Песок из них сыплется.