Юрий Авдеенко – Вдруг выпал снег. Год любви (страница 75)

…В ресторане на эстраду вышел Молодой оборванный скрипач.

Оцепенение, поразившее старшину, было сродни тому, которое может случиться глухой ночью, когда стоишь на боевом посту и вдруг слышишь настораживающий хруст веток, кустарника и понимаешь — кто-то приближается к объекту с самого опасного направления. «Стой! Кто идет?!» — знаешь, надо так крикнуть. А в глубине души чувство самосохранения подсказывает: может, вначале выстрелить?

Он остановился на минуту, Повернул огромные глаза Так, что побледнели проститутки И на миг умолкли голоса.

Ерофеенко почувствовал, у него отвисает челюсть. Нет, он не уловил в содержании какой-то крамолы. Ясно, песня была приблатненная. Но слово «проститутки» неприятно резануло слух, хотя родной сын старшины Вавила, еще будучи десятиклассником, показал отцу орфографический словарь, выпущенный в 1968 году издательством «Советская энциклопедия», где на странице 431 в первом столбце шло «проституированный», а за ним по порядку «проституировать, -рую, -руешь, проституироваться, -руется, проститутка» и т. д.

— Зачем они все это публикуют? — потрясенно спросил тогда Ерофеенко сына.

Вавила со знанием дела ответил:

— Чтобы при написании ошибок не наделать.

— Зачем же я стану писать такое похабное слово? — изумился прапорщик.

— Это, папа, у вас от бескультурья, от начального образования. Слово совершенно нормальное. Литературное и цензурное.

— Вот получай, — громко и отчаянно сказала Мария Ивановна, жена прапорщика, имевшая, как ее муж, начальное образование. — Учи их больше. Все Советская власть правильно сделала. Только десятилетки зря придумала. Убытка от учения больше, чем пользы. Пользы-то с ноготок.

Ерофеенко одернул китель. Он почему-то всегда поступал так в минуту растерянности. Движение рук словно встряхнуло его. Он сделал глубокий выдох. И осторожно открыл дверь в курилку.

Естественно, в курилке пахло не цветами, а табаком. Но дым не стоял заставой богатырской, наоборот, сиротски висел над самокруткой рядового Асирьяна, сидевшего в глубоком одиночестве перед урной, заполненной водой и как осенние листья плавающими в ней окурками.

Он стоял, наигрывая жутко, Строя горы человечьих мук. Он играл, а скрипка вырывалась Из его ошеломленных рук.

Асирьян пел с такой тоской в голосе, что прапорщик Ерофеенко почувствовал, как на голове шевелятся волосы.

Без меня та скрипка жить не может, Так играй, родимая, и плачь…

— Рядовой Асирьян, вы что поете? — не своим голосом спросил Ерофеенко.

Асирьян повернул голову, посмотрел на старшину без служебного рвения, потому как твердо помнил: в туалете, в бане, в курилке все равны. Сказал:

— Да так… Вартана Вартановича вспомнил.

Поскольку Ерофеенко запамятовал, кто такой Вартан Вартанович, а может, никогда и не знал, то строго предположил:

— Уголовника?

Асирьян умудренно поморщился. Крякнул. Потом объяснил:

— На этот вопрос одним словом не ответишь. Кодекс, в том числе и уголовный, всего лишь систематизированный свод законов. А на все случаи жизни законов не придумаешь.

— Закон надо блюсти, — назидательно сказал прапорщик Ерофеенко.

В ответ на эти слова Асирьян неопределенно пожал плечами и отвернулся. Ерофеенко оскорбился. Его так и подмывало крикнуть: «Встать! Смирно!» Но он помнил, что уставы нужно блюсти, как и законы.

— Песня ваша… — Он умолк, силясь подобрать верное, точное слово, но, кроме слова «похабная», ничего другого память не могла выплеснуть. Говорить же это слово прапорщик считал неприличным. Он немного вспотел и начал усиленно растирать пальцами переносицу.

— Ущербная, — подсказал Асирьян.

— Вот-вот, — обрадованно согласился Ерофеенко. — И когда же она была написана?

— При проклятом царском режиме.

Разъяснение насчет давнего происхождения песни несколько успокоило прапорщика, однако он счел своим долгом отметить:

— Тем более вам, молодому человеку, солдату, не очень здорово петь песни… ущербные. Лучше бы взяли книжку почитали.

— А где я ее возьму? Я в библиотеке не записан.

— Пойдите запишитесь.

— Как? — удивился Асирьян. — Можно сейчас?

— Пожалуйста, я разрешаю.

— Вот спасибо, товарищ прапорщик, — округлил в улыбке лицо Асирьян.

Однако, прежде чем уйти в библиотеку, он повидался с Игнатовым и получил от него записку для капитана Сосновского.

Лиля злилась. Утром она поругалась с бабушкой. С десяти до одиннадцати плакала. Потом позвонила отцу, попросила машину до Каретного, чтобы съездить к парикмахеру. Отец машину не дал. Она заранее предвидела такой ответ. Дерзко заявила, что отец черствый, глухой на чувства человек. Бросила трубку.

Софья Романовна не сдержалась, укоризненно заметила:

— Телефон казенный.

— Тем более. — Лиля подняла трубку, бросила ее еще раз, сильнее, чем прежде.

«Вся в мать, — с сожалением подумала Софья Романовна, никогда не любившая свою бывшую невестку. — И красивая, и капризная, и высокого мнения о себе. Очень высокого…»

— Станешь зарабатывать деньги, — сказала Софья Романовна, — будешь иметь свои вещи. Тогда и распоряжайся ими. Хочешь беречь — береги. Хочешь ломать — ломай.

— Ты повторяешься. Я слышала эти слова уже сто раз.

— До тебя с одного раза ничего не доходит.

— Я тупая, — заявила Лиля с вызовом. — Вы же с папочкой очень умные. Все мозги к вам ушли. На мою долю ничего не осталось.

Софья Романовна, посмеиваясь, качала головой:

— Бедненький ребенок.

— Конечно, бедненький. — Лиле стало себя жалко. Она вновь заплакала, всхлипывая и причитая. — Всю жизнь одно и то же… Солдаты, казармы, военторги… Осенняя проверка, весенняя проверка… Мать правильно поступила, сбежав отсюда… Велико счастье сидеть в четырех стенах и смотреть в окно на эту проклятую дорогу… Сухая она или мокрая. В снегу или в желтых листьях… Мне чихать, в каких она листьях… Где-то есть города, театры, музеи…

— Счастье не в театрах и не в музеях, — возразила Софья Романовна из кухни.

— А в чем же оно тогда? — с вызовом спросила Лиля.

Софья Романовна посмотрела на внучку пристально, сказала, не повысив голоса, твердо, неторопливо:

— В любимом деле, в любимой работе…

— Слышала я это. По радио! — Лиля повернулась к зеркалу, платочком вытерла поплывшую с ресниц краску. — Старо все это. Ста-ро!

— Понятия добра, зла, любви, ненависти, храбрости, трусости не могут быть ни старыми, ни молодыми. Они другого порядка — вечного.

— Я вообще в вечность не верю. Мамонты, наверное, казались сами себе сверхвечными. А погибли в одну секунду. И до сих пор никто не знает почему. Между прочим, об этом тоже по радио говорили.

— Реши эту загадку, — посоветовала Софья Романовна. — Поставь себе такую цель. Пусть она станет смыслом твоей жизни.

— Я себе смысл и получше найду. Веселее… — уверенно ответила Лиля.