Юрий Авдеенко – Вдруг выпал снег. Год любви (страница 25)
— Скажи матери в субботу, что поедешь к тетке в Лазаревскую, а проведешь ночь у меня. К тетке же смотаешься утром.
— Нет, — возразила Даша. — У тетки язык что помело. Она обязательно проговорится, когда я приехала, когда уехала…
— Это плохо, — согласился я. — Но все равно ты должна прийти ко мне в гости.
— Лучше я приду к тебе днем. Днем мне удобнее. Скажу, что пошла в библиотеку готовиться к сочинению.
— Скажи сегодня, — попросил я.
— Нет. Сегодня в четыре часа я пойду с мамой к портнихе. — Даша немного подумала и сказала: — Если только сейчас…
— Можно и сейчас, — согласился я. — Зачем терять время?
Мы повернули направо и пошли через переулок, узкий, горбатый, в острых камнях и сухой глине, прямо к нашей улице. Даша была спокойна, словно действительно шла в библиотеку. Я подумал, что не знаю ее совсем, хотя учились мы в одном классе почти четыре года.
Голуби белой стаей кружили над горой и садами, уже тронутыми желтизной осени. Где-то рядом, за заборами, поросшими ожиной и лопухами, давили виноград. Вино еще не пахло хмелем, потому что было молодым. Хмелем пахли бочки. Они всегда пахли так.
Капитан Щербина шел проулком навстречу нам. Он был в милицейской форме, что случалось с ним редко. Он подмигнул мне и сказал:
— Привет, Антон.
— Здравствуйте, дядя Вася.
— Отец что, опять в Краснодаре? — спросил Щербина.
— В Краснодаре.
— А ты?
— Да вот хочу проситься к вам в уголовный розыск, — пошутил я.
— Ну-ну, — ответил он. — Заходи…
Щербина возглавлял городской уголовный розыск с первых дней войны. Ему было что рассказать о своей работе. А напиши он книгу, уверен, получилась бы не хуже, чем о Шерлоке Холмсе. Но Щербина не писал книг, не рассказывал о себе, больше улыбался…
— У тебя такие знакомства, — тихо сказала Даша, когда Щербина был уже метрах в пяти за нашими спинами.
— Гордись! — ответил я.
— Нет, а серьезно… Откуда ты его знаешь?
— Дядя Вася довоенный приятель отца…
— А сейчас? — любопытствовала Даша.
— Сейчас они не дружат, — сказал я. — Отец, когда вернулся, начал ревновать мать совершенно ко всем… А так дружить нельзя. Понимаешь?
— Понимаю, — ответила Даша.
Я молил бога, чтобы во дворе не оказалось тетки Тани или Глухого. Несдержанная на язык соседка растреплется всей улице, что я приводил к себе девчонку. Глухой может прогундосить какую-нибудь шутку, но, поскольку юмор у Прокоши получается мрачный, лучше бы нам остаться незамеченными.
В траве у забора блаженно грелся на солнце кот Маркиз. Мирно копошились в земле куры. Хрюкал поросенок. Двор был пуст, окна квартиры Глухого завешены гардинами.
Мы спокойно прошли через двор, повернули налево и оказались возле нашего крыльца, которое кисти винограда украшали, как игрушки елку. На крыльце, подперев ватником дверь и свесив обутые в пыльные кирзачи ноги, улыбался старец Онисим.
Описывать то, что я испытал при виде его физиономии, — мартышкин труд. И так все ясно. Я спросил, ворочая непослушным языком:
— Что принесло тебя сюда?
— Не что, а кто, — заморгал Онисим. Чихнул и вытер нос рукавом гимнастерки. — Господь бог крылья мне приделал. И говорит: не оставляй одного Антошку… Соскучился я по тебе, отрок.
— Сходил бы ты в парикмахерскую, — зло посоветовал я, хотя Онисим, как всегда, был хорошо выбрит и подстрижен.
— На парикмахерскую только и работаю…
— Перетрудился?! — Мне хотелось схватить его за шиворот и вышвырнуть с крыльца, чтобы он бежал до конца улицы, не оглядываясь.
Я забыл, что Онисим может читать мысли. А он сказал:
— Ты не злись, Антон. Знаю, что помешал, да не по силам идти мне нынче. Гудят ноги заместо проводов на ветру… А злиться все равно не нужно. От злости болезнь по имени рак бывает. Это вредно.
— Я пойду, — скучно сказала Даша и взяла у меня портфель.
— Иди, голубушка, иди… И не торопися. В подоле принести дело нехитрое. Ты себя к трудному готовь, а простое само собой случится…
Даша уходила, нагнув голову и покусывая губы. Солнце прорывалось сквозь виноградные листья яркими пятнами размером с кулак, они колотили Дашу по спине. И Даша согнулась и больше не была стройным и высоким созданием, на которое засматриваются мужчины. Она казалась мне прежним Грибком, тем, из школы…
— Ну чего ты от меня хочешь? — опустошенно спросил я.
— Помощи, — твердо ответил Онисим.
Часть вторая
СОРОК НОЧЕЙ ПОД ЧУЖИМИ КРЫШАМИ
Струя пара с хрипотцой и шипящим свистом ворвалась под колеса паровоза. Нищий свет лампочки, плавающий над перроном в синеве ночи, вдруг проник в пар роем мелких сверкающих точек, который начал перемещаться вдоль рельсов, оставляя на асфальте перрона с самого-самого края узкую черную полосу.
Над горами небо было светлее, чем над морем.
Люди с чемоданами, корзинами, мешками кинулись к вагонам.
Онисим крикнул:
— Поспешай!
Я вцепился в скользкий, холодный поручень. Было около четырех часов утра.
Накануне вечером я пил чай у Домбровского.
Станислав Любомирович сидел на своей любимой скамеечке, ворошил старой чугунной кочергой жар в печи. Красный отблеск падал на жесть, прибитую перед печкой, на кисть руки учителя.
— Птенцы улетают из гнезда, — Домбровский покачал головой. — Это не просто красивая фраза. Мой старший сын Михаил в тридцать седьмом году внезапно уехал в Тихорецк и поступил в техникум путей сообщения. Ему тогда не исполнилось и семнадцати.
Он никогда не говорил о своих сыновьях, во всяком случае со мной. А с кем еще он разговаривал, откровенно разговаривал, на этой улице, в этом городе? У него было два сына. Младший — Георгий. Он погиб в июле сорок первого на Украине. Жена Зоя Владимировна умерла от тяжелых ранений в августе сорок второго. Старший сын Михаил был убит в Германии в апреле сорок пятого. В июле газеты опубликовали Указ о присвоении Михаилу Домбровскому звания Героя Советского Союза (посмертно).
Михаила я почти не помню. Если он уехал в тридцать седьмом году, то мне тогда было только шесть лет. Я еще не ходил в школу. Георгия я знал. Георгий играл в футбол и вертелся на перекладине. Перекладина — врытые в землю столбы и водопроводная труба между ними — была во дворе Домбровских, рядом с домом.
— Я запросил военное министерство. Мне любезно прислали некоторые копии архивных документов, касающихся Михаила. Ты можешь их посмотреть…
Из личного дела Домбровского Михаила Станиславовича № 039684[3], стр. 7:
«Боевая характеристика на командира 463-го стрелкового Висленского полка майора Домбровского Михаила Станиславовича.
Удостоверение личности серия XII 000001, № 133745, 1920 года рождения, уроженец РСФСР, Краснодарского края, город Туапсе, поляк, член ВКП(б) с ноября 1943 года, образование: общее — техникум путей сообщения, город Тихорецк; военное — Краснодарское военное пехотное училище в 1941 году. В Красной Армии с 1939 года, участник Отечественной войны с августа 1941 года. Имеет два ранения и одну контузию.
В занимаемой должности командира полка с 15.8.1944 года, до этого исполнял должность заместителя командира полка.
Участник боев за рубежи рок: Молочная, Днепр, Ю. Буг, Днестр, Висла.
В самых сложных условиях наступательного боя умеет организовать взаимодействие и управление приданных поддерживающих средств, оборону строит умело и продуманно. Принимает смелые и продуманные решения.
В бою на Висленском плацдарме в районе местечка Сборув (Польша), когда противник бросил крупные силы пехоты и танков, пытаясь окружить полк, майор Домбровский во главе арьергардной группы смелым маневром отвлек главные силы противника и дал возможность дивизии развернуться и занять оборону, нанеся противнику тяжелые потери.
В период боев на левом берегу реки Одер (Германия) полк под командованием майора Домбровского переправился через реку Одер, с ходу атаковал противника, теснившего действующие на плацдарме части и угрожавшего городу Олау, овладел населенными пунктами Штановец, Мерцдорф и восстановил положение.
Развивая наступление на плацдарме, полк майора Домбровского занял 17 населенных пунктов, превращенных немцами в сильно укрепленные опорные пункты. В результате чего плацдарм был расширен и полк представлен к наименованию Одерского.