Юрий Аракчеев – Праздник (страница 9)

Но не до подобных размышлений — увы — было Виктору-2, не понимал он ничего этого, не верил, страшная неопределенность грызла его, мучила, не давала покоя. Никакой определенности не было, ну никакой, во всем обманывала его Майя — даже, казалось, в том, что была возмутительно, неприлично здорова…

Когда молодые супруги, минуя Ларису и Зою, остававшихся все в тех же позах, вышли из комнатки и пересекали темный маленький коридорчик, в котором еще плавали слои недавно выпущенного Виктором-2 дыма, в дверном проеме большой комнаты показалась фигура Геннадия. Дело не в том, что, отключившись уже, он растерял все свои чувства к Веронике. Дело в том, что, расставшись с Майей, в большую комнату вошли Давид и Орлов, и если несколько более совестливый Давид Леонидович пригласил потанцевать свою Олю, то записавший телефон Майи и еще более обнаглевший от этой удачи Орлов, не обращая никакого внимания на законную свою партнершу Сусанну, увидел, что Геннадий, покачиваясь, стоит невдалеке от знойной женщины Вероники в ожидании, когда кончится пауза на пластинке. Увидев это, капитан Орлов, естественно, не растерялся. Зазвучали первые звуки танго — спокойного танца, весьма подходящего, — и Орлов тотчас же, легонько, но ловко — «по-интеллигентному» оттеснил Геннадия боком.

— Послушай, Мегрэ, — сказал он галантно, — теперь моя очередь, не будь эгоистом. — И уверенно обхватил Веронику за талию.

Отключившийся как раз за несколько мгновений до этого Геннадий постоял, постоял, покачиваясь, и в полном недоумении направился в коридор.

И вслед за проскользнувшими мимо него в темноте прихожей Майей и Виктором-2 в освещенном прямоугольнике двери маленькой комнаты, немедленно угадав, телепатически ощутив его выход из большой комнаты, показалась полная, хотя и сохранившая пока еще свои прекрасные формы, фигура Ларисы.

— Ларисанька, — механически сказал отключенный Геннадий.

И Лариса мгновенно забыла нанесенное ей жестокое оскорбление.

— Поцелуй меня, — попросила она, мягко, но настойчиво вводя Геннадия в комнатку и сажая его на тахту, рядом с Зоей.

Заулыбавшись, Геннадий поцеловал ее.

— Крепче, — попросила она.

Он поцеловал ее крепче.

Зоя встала и вышла. Она остановилась в прихожей, не решаясь заглянуть в большую комнату, но как раз в эту минуту, в это мгновение, в мозгу Игоря, все еще без перерывов танцевавшего с хрупкой Мариной, так и не сумевшего за прошедшие, промелькнувшие эти минуты отдаться мелодии и только ей, родилась мысль о человеческом товариществе и братстве. Эта прекрасная, эта волнующая, эта соблазнительная мысль требует определенных условий для своего воплощения — сейчас же для Игоря она оказалась из той же оперы, что и его бесконечные маски и роли, столь же поверхностной и поспешной, случайной. Настигла его все же проклятая неуверенность от малодушия, от ничтожности перед величием прекрасных минут настигла! И поэт Игорь самым противоестественным образом решительно отстранил вдруг от себя зачарованную Марину и, внутренне ужасаясь, полный неуверенности, сказал:

— Знаешь, пойду посмотрю, что там Зоя делает. Неудобно все-таки — пригласил… Как ты думаешь?

И Марина, поверившая, было, ему, Марина, эта стройная, хрупкая изящная девушка, с такой радостью только что внимавшая чистым нотам — хотя и бесконечно смущенная ими! — Марина вдруг молниеносно и бесповоротно решила: ложь! Да, опять ложь. Конечно, ведь действительно его девушка — Зоя. Недаром она боялась! Увы. Буря, поднятая в ней музыкой и близостью Игоря — родственной души! — величественное движение волн стихло внезапно, непостижимым образом улеглось, и в опустевшей, звенящей, усталой голове ее остался лишь один звук: слезливая тоненькая сурдинка, выражающая жалость к себе и необъятную печаль. «А как там Наташка?» — мелькнуло.

— Мне — все равно! — быстро сказала она, добавив про себя: «Все понятно, я так и знала».

Огляделась порывисто и, увидев, что Сашка, хозяин дома, стоит у стены, подошла и зачем-то прильнула к нему демонстративно:

— Сашенька, ну, как ты? Все хорошо?

— Черт знает что! — тихонько выругался почему-то Игорь, мгновенно опять запутавшийся. От расстройства он почувствовал даже какой-то неприятный содовый привкус во рту, машинально подошел к радиоле, зачем-то переставил пластинку и зашагал вон из комнаты. И тут же в полумраке прихожей увидел Зою.

— Ну как дела, Зоя? — сказал он.

Виктор-2 и Майя, войдя в большую комнату, тотчас же начали танцевать, но когда танец кончился, Майя зажгла большой свет и громко сказала:

— Давайте все выпьем, а?

И оставленный ею Виктор-2, которому так нравилось с ней танцевать, отметил про себя горестно: «Да, вот-вот, опять начинается, она опять уходит…» Другой же Виктор, Орлов, а также Давид, Валя, Александр Сергеевич радостно ее поддержали.

15

Корабль веселья, так благополучно отчаливший, как будто бы начал замедлять ход — хотя, может быть, и не начал, может быть, он вообще не двигался, — но теперь даже тем, кто считал, что он движется, скорость показалась все-таки слишком малой. Нужно было прибавлять оборотов. Захмелевших по-настоящему (если не считать Геннадия) в общем-то не было, но это, как видно, и было плохо, потому что всеобщего веселья, мира и дружбы что-то не получалось, тем более не похоже это было на Карнавал-в-Рио. Видимо, нужно было еще раз прибегнуть к испытанному веками средству — каковое предложение и внесла зажегшая внезапно для всех большой свет Майя. Естественно, что предложение это было с удовольствием принято.

И в большой комнате опять стало шумно, началась суета. Орлов, Давид, Виктор-2 слегка отодвинули стол от стены, чтобы можно было установить стулья, пригласили всех быстрее рассаживаться — кто где и с кем хочет, — а размягченный Александр Сергеевич с новой радостью принялся за любимое хобби свое — роль хлебосольного хозяина и виночерпия. Музыка играла во всю ивановскую, рюмочки в свете люстры так и посверкивали, милые гости уважаемые рассаживались, Валя, супруга его любезная, опять заходила туда-сюда с блюдами-разносолами, может быть, только одного не хватало — песен. Но чувствовал почему-то Саничкин, что вряд ли зазвучат песни, потому что хоть и высказал он раза два заветное свое пожелание, однако никто что-то не поддержал его, а Витька Орлов так даже расхохотался. Очень опасался теперь хозяин дома, что и стихов тоже не будет — Игорь ходил какой-то смурной. Кстати, где он? Александр Сергеевич огляделся, но Игоря в комнате не увидел.

Выпили.

Даже юная Оля выпила до дна свою рюмку — «Кокур» ей налили, — выпила не потому, что все пили и не пить было бы неуважительно и неприлично, а потому, что ей действительно захотелось. Выпив, она подумала, что неплохо бы ей сегодня как следует… опьянеть. Правда, «опьянеть» — это не то слово, которое пришло в Олину миленькую головку — то слово было несколько более фривольным и образным, — однако она увидела себя со стороны (хотя и без зеркала) и почувствовала вдруг, как это частенько бывало, что она актриса в приятной роли — красивой молодой принцессы. А может быть, даже и королевы. Поэтому она пожелала себе «опьянеть», а не «обалдеть», и теперь с удовольствием поводила плечиками, взмахивала ресницами, величественно и гордо улыбалась, не замечая, впрочем, что никто что-то не обращает должного внимания, не ценит ее талант. Впрочем, сейчас это было не обязательно.

Сусанна тоже выпила до дна, подумав вдруг, что хорошо бы ей хоть чуть-чуть захмелеть, потому что сидеть так, как она, все же нехорошо, а хмелеть — так уж всем… И она нарочно не закусывала ничем, а когда Александр Сергеевич, не медля, опять наливать начал, она скоренько подставила ему свою рюмку.

Так же и Оля.

О Веронике, конечно, и говорить нечего — больше всего ей хотелось сейчас дойти до бесчувствия, чтобы Валя с Сашкой уложили бы ее спать — и тогда не нужно будет ни в чем участвовать. Пока же хмель что-то не очень действовал на нее. Действовал. Но не очень.

Так что весьма дружно на этот раз у них получилось.

Но мало этого, разумеется же. Испытав одно проверенное веками средство — химическое, они теперь прибегли к другому, пусть не очень надежному. Главное ведь — расковаться, освободиться от пут обыденщины, а что это за раскованность со скованным языком? И теперь если произносил что-то Орлов, или Давид, или Майя — совсем свободно теперь говорили, разве что отдельные слова выпускали, называя только лишь первую букву, а иногда Орлов не выдерживал, проговаривался, то же и Майя — во все стороны теперь, что называется, зеленый свет был, — то никто не ахал в ужасе, а скорее наоборот — считалось это уместным. И хохотали. Каждый силился вспомнить нечто — правда, не свое, а чужое, пусть не очень приличное, но зато проверенное, эффектное и испытанное. Конечно, каждый из них мог бы сказать что-то интересное и даже забавное свое, из собственной, пусть не очень богатой, но все же не совсем же безликой жизни, да что там — мало ли! — но где уж тут разбираться. Да и боязно — вдруг не оценят? Даже Виктор-2 разошелся, тоже рассказал что-то — то ли случай, то ли краем уха слышанный анекдот. И хотя то, что он рассказал, было совсем уж неприличным, неостроумным и неуклюжим — так всегда бывает, когда берется человек не за свое дело, — но все же и это было встречено громким, хотя и слегка сочувственным, слегка презрительным смехом, и громче всех хохотала Майя, хотя ее, конечно же, покоробило то, что с такой неловкой, жалкой улыбкой рассказал ее милый супруг.