Юрий Андреев – История и миф (страница 79)
Все это тем более удивительно, что перед нами, в сущности, древнейший в истории мирового искусства образец пейзажной панорамы, созданный задолго до помпеянских мифологических пейзажей и даже до ассирийских барельефов с пейзажным фоном. В искусстве II тыс., возьмем ли мы Эгейский мир, Египет или какую-нибудь другую страну, мы не найдем ни одной вещи, которую можно было бы поставить рядом с этой поистине уникальной фреской.
Относительно содержания основных эпизодов фриза в науке пока нет единого мнения. Большие разногласия вызывает вопрос о локализации этих эпизодов. Где все это происходит? Маринатос выдвинул ряд довольно веских доводов в пользу побережья Северной Африки. Среди прочего он обращает внимание на типично африканскую флору и фауну в пейзаже с рекой, на негроидные черты в облике некоторых изображенных на фреске людей, в частности у утопленников в сцене морской битвы — широкие носы и курчавые волосы, растущие пучками. Сопоставляя эти и некоторые другие факты, Маринатос приходит к выводу, что первая сцена фриза изображает нападение с моря на ливийский город. Река, изображенная в следующих фрагментах, может быть Кинипсом (единственная река, впадающая в море западнее Нила, примерно в районе позднейшего Лептис Магна).
Уже после смерти Маринатоса внимательное изучение фриза выявило еще некоторые любопытные детали, подтверждающие его догадку. Так, в сцене кораблекрушения у одного из барахтающихся в воде людей видно за плечами некое подобие крылышек. В действительности это, по-видимому, короткий плащ или накидка, сделанная из звериной шкуры или, может быть, из птичьих перьев. Очень похожие накидки из шкур можно видеть у африканских охотников, изображенных в наскальных росписях пустыни Сахары (знаменитые фрески Тассили — см.:
Не все согласны с гипотезой Маринатоса. У нее есть убежденные противники, например английский археолог П. Уоррен, австриец Хайдер. Они полагают, что действие фриза могло происходить и где-нибудь в пределах Эгейского бассейна, не обязательно у берегов далекой Ливии. Африканский колорит центральных эпизодов фрески, по их мнению, выражен не так сильно, как это казалось Маринатосу. Питер Уоррен находит африканский вариант малоправдоподобным как по причине большой удаленности африканского побережья от Феры, так и потому, что почти все детали местного колорита, которые Маринатос пытается связать так или иначе с Северной Африкой и ее обитателями, могут быть без большого труда переадресованы ближайшим к Фере районам Эгейского мира, например Криту. Экзотические животные и растения, представленные на фреске, были хорошо известны обитателям древней Эгеиды. Пальмы, папирус, львы, преследующие травоядных, — все это обычные мотивы в минойско-микенском искусстве, скорее всего взятые непосредственно из жизни. Негроидные черты у тонущих людей в сцене морской битвы не настолько ясно выражены, чтобы можно было с уверенностью отнести их к какому-нибудь ливийскому племени североафриканского побережья. К тому же, если начать внимательно вглядываться в людей, изображенных на фреске, те же черты (волосы, растущие пучками, и широкие носы) можно заметить также у некоторых пассажиров на кораблях в сцене морского похода.
Можно было бы привести еще и другие доводы противников Маринатоса. И все же его аргументация представляется мне в целом более убедительной. Африканская локализация центральных сцен фриза не только прямо вытекает из анализа изображенных эпизодов, но и подкрепляется некоторыми косвенными соображениями. Африканские мотивы, как мы уже видели, вообще типичны для искусства древней Феры. Изображения африканских животных (обезьян, антилоп) найдены в соседних с «западным домом» постройках Акротири. А один из фрагментов стенной росписи, найденной в северной части поселения, изображает типично негроидную физиономию темнокожего человека с курчавой головой, украшенной двумя птичьими перьями, приплюснутым носом и большой серьгой в ухе (Маринатос так и назвал его «ливийцем»). Следует также иметь в виду, что вообще связи Эгейского мира, и в частности Крита, с Северной Африкой, не только с Египтом, но и с лежащей дальше на запад Ливией были, как об этом свидетельствуют многочисленные факты, и очень давними (они прослеживаются по крайней мере с эпохи неолита), и достаточно прочными.
Что касается самих участников экспедиции, то здесь, казалось бы, не может быть двух мнений. Поскольку фреска, о которой идет речь, найдена на Фере, в доме одного из знатных горожан, то вполне естественно было бы предположить, что изображен на ней поход именно ферского флота и что одним из его участников мог быть сам хозяин дома. Именно так и рассуждал первооткрыватель фрески Сп. Маринатос, с легкой руки которого за «западным домом», где был найден этот шедевр эгейского искусства, закрепилось название «Дом адмирала».
П. Уоррен, однако, не удовлетворяется столь простым решением вопроса. В его понимании, главными участниками похода были микенские пираты, которые то ли подрядили ферских кораблевладельцев, то ли попросили их как своих союзников ссудить им на время корабли с экипажем. Основной довод в пользу этой догадки состоит в том, что как раз на это время, к которому относится наша фреска (вторая половина XVI в.), падает резкая активизация внешней экспансии материковых микенских центров прежде всего в направлении Крита (на это указывают находки типично минойских вещей в шахтовых могилах микенской знати, а также сюжеты изображений на некоторых из этих предметов, например известная сцена осады города на серебряном ритоне из IV шахтовой могилы круга J). Единственная деталь в самой фреске, которая как будто бы прямо указывает на Пелопоннес и вообще микенскую Грецию как исходный пункт изображенной экспедиции, это типично микенские шлемы из клыков вепря, которые можно видеть на головах воинов десантного отряда в сцене нападения на вражеский город, а также праздно висящими под тентами некоторых кораблей, возвращающихся в родной порт.
Должен сказать, что эта последняя догадка Уоррена не кажется мне особенно правдоподобной. Хотя изображения диковинных шлемов из клыков вепря действительно особенно часто встречаются в искусстве материковой Греции, начиная с эпохи шахтовых могил, у нас не может быть твердой уверенности в том, что этот предмет вооружения был монополизирован ахейцами и оставался совершенно неизвестен их соседям на Крите и других островах Эгеиды. Убррен и сам оговаривается, что изображения шлемов такого типа можно видеть, например, на минойских резных печатях уже в достаточно раннее время, едва ли не раньше, чем на памятниках микенского искусства.
Мне кажется поэтому, что сейчас у нас нет сколько-нибудь веских оснований для того, чтобы отвергнуть первоначальные предположения Маринатоса относительно состава и характера изображенной на фреске экспедиции. Совершенно ясно, что залогом процветания города, расположенного на таком незначительном и к тому же, вероятно, малоплодородном островке, как Фера — Санторин, могло быть лишь развитое мореплавание.
Конечно, мы не можем сказать с уверенностью, что создатель фриза хотел воспроизвести какие-то совершенно конкретные, хорошо ему известные исторические события, и что вся эта серия картин имеет, таким образом, характер своеобразной живописной хроники. Вполне возможно, что перед нами лишь обобщенный образ военного предприятия, объединивший черты многих происходивших в разное время походов и экспедиций, что вообще характерно для ранних форм искусства у многих народов.
В заключение мне хочется сказать, что древний Санторин пока только приоткрыл перед наукой свои тайны. Вполне возможно, что самое интересное еще ждет нас впереди и город, открытый под толщей вулканического пепла, еще преподнесет нам немало ошеломляющих сюрпризов. К сожалению, после смерти Маринатоса (он погиб 1 октября 1974 г.) раскопки на острове ведутся уже не так энергично. Во всяком случае, никаких сообщений о новых сенсационных находках в Акротири давно уже не было. Дело, столь успешно начатое выдающимся греческим археологом, ждет своего продолжателя.
Цветные иллюстрации
Ю. В. Андреев
ИСТОРИЯ И МИФ