Юрий Андреев – История и миф (страница 76)
Теперешний Санторин (см. цветную вклейку) состоит, собственно говоря, из двух небольших островков: Фера и Ферасиа. Эти островки есть не что иное, как разорванные края кратера вулкана. Их почти вертикально обрывающиеся в море внутренние берега — остатки стенок кратера, а широкая и глубокая (глубина ее достигает в некоторых местах 300 метров, поперечник — в самой широкой части — 11 км) лагуна между двумя островами это и есть сам кратер вулкана, заполненный некогда ворвавшейся в него морской водой. В геологии такие впадины называют обычно «кальдера», т. е. «котел». Центром санторинской кальдеры является маленький лавовый островок Неа Камени. Он все время увеличивается в размерах и со временем, очевидно, заполнит всю впадину. Основная часть территории Санторина покрыта толстым слоем пемзы и вулканического пепла. В некоторых местах этот слой достигает толщины 66 м. Специалисты-вулканологи считают, что такая огромная масса вулканических продуктов не могла образоваться обычным путем, т. е. в результате многократно повторяющихся извержений. Слой пепла и пемзы такой толщины мог получиться только в том случае, если бы все содержимое вулкана было выброшено наружу, а это могло произойти только в результате колоссального взрыва, практически уничтожившего весь вулкан. Взрыв расколол кратер вулкана, стены которого, не выдержав собственной тяжести, обрушились в море. Теперешняя кальдера Санторина и есть, собственно говоря, результат этого взрыва. Многие думают теперь, что санторинская катастрофа, разразившаяся примерно на рубеже XVI–XV вв. до н. э., по своим масштабам и гибельности своих последствий превосходила даже печально знаменитое извержение вулкана Кракатау в Индонезии в 1883 г., ибо и сам санторинский вулкан был грандиознее Кракатау.
Санторин уже давно привлек к себе внимание археологов. Еще в 60-х гг. XX в. рабочие, добывавшие вулканический пепел на островке Ферасиа (его отправляли затем в Египет на стройку Суэцкого канала и использовали для производства цемента), наткнулись на древние стены, сложенные из массивных каменных блоков. За раскопки взялся хозяин карьера грек Алафудос, которому помогал французский геолог Фуке. Ими были открыты внушительных размеров постройка, состоявшая из нескольких комнат, двор, обнесенный каменной стеной. Внутри дома были найдены зерна ячменя и других злаков, много керамики, орудия, сделанные из камня, и части человеческого скелета.
В последующие годы на Санторине побывало несколько археологических экспедиций, обследовавших различные пункты на территории острова. Самой большой была немецкая экспедиция под руководством Г. фон Гертрингена, которая в 1895–1898 гг. обследовала место, на котором когда-то стоял греческий городок Фера античного времени. Здесь было найдено довольно большое количество надписей, в том числе очень древних. Находки, имеющие отношение к более ранним периодам в истории острова, встречаются в это время лишь эпизодически. Пожалуй, самой ценной из этих находок был клинок бронзового кинжала с золотой инкрустацией, изображающей боевые топоры, того же типа, что и кинжалы, найденные Шлиманом в Микенах, который археолог Цан приобрел у одного местного крестьянина. Время от времени археологи натыкались на древние постройки, остатки домашней утвари и другие предметы, свидетельствующие о том, что когда-то жизнь на острове била ключом. Однако вплоть до недавнего времени это были лишь случайные разрозненные находки. Систематические раскопки на острове практически не велись.
Только в 1967 г. за это дело взялся выдающийся греческий археолог Сп. Маринатос. Ему-то и принадлежит главная заслуга в тех открытиях, о которых мы будем сегодня говорить. Маринатос пришел на Санторин не случайно и не просто потому, что он поддался мрачному обаянию этого удивительного места. Начиная раскопки, он твердо знал, чего он хочет. Главная цель Маринатоса заключалась в том, чтобы добыть факты, которые могли бы подтвердить одну его гипотезу более чем тридцатилетней давности. Согласно этой гипотезе, взрыв санторинского вулкана имел роковые последствия для минойской цивилизации Крита. Эта катастрофа нанесла ей такой тяжелый удар, от которого она уже никогда не смогла полностью оправиться.
Сейчас еще нельзя сказать с уверенностью, что Маринатосу удалось найти именно то, что он искал, и сделать свою гипотезу настоящей научной теорией. Вопрос о причинах упадка, а затем и гибели минойской цивилизации пока еще далек от своего окончательного решения. Здесь есть свои трудности и немалые, но на них я сейчас не буду останавливаться. Но независимо оттого, каковы будут окончательные результаты уже давно тянущейся вокруг этого вопроса дискуссии, даже и того, что было сделано Маринатосом за семь археологических сезонов, проведенных им на Санторине, вполне достаточно для того, чтобы обессмертить его имя и имена других участников экспедиции.
Местом для своих раскопок Маринатос выбрал глубокую лощину, спускающуюся к морю, неподалеку от деревушки Акротири на южной оконечности острова Феры. Слой пепла и пемзы был здесь сильно размыт водой ручья и дождями, и поэтому археологам не пришлось зарываться особенно глубоко в толщу вулканических отложений. Раскопки велись по хорошо продуманной системе и очень тщательно. Каждая вновь открытая постройка или участок улицы немедленно перекрывались специальной крышей из гелленита, под прикрытием которой велись все дальнейшие работы. Сам Маринатос пишет, что он с самого начала поставил своей целью превратить открытое им поселение в музей и поэтому требовал от своих сотрудников чрезвычайно бережного отношения буквально к каждому камню в стене дома или в вымостке.
За время раскопок был открыл целый квартал двух- и трехэтажных домов, тянущийся в направлении с севера на юг вдоль русла ручья на расстояние в 150–160 м, и несколько отдельно стоящих домов. В южной части квартал прорезает по прямой линии узкая улица, названная археологами «улицей Тельхинов» (см.
Но даже и по этой уцелевшей части можно сказать с уверенностью, что некогда это был достаточно многолюдный, богатый и процветающий приморский город, возможно, не уступающий таким уже известным минойским поселениям, как Палекастро и Гурния на Крите, Филакопи на Мелосе, а, может быть, даже и превосходящий их размерами и численностью населения.
О довольно высоком жизненном уровне обитателей древнего Акротири, а также и о их культуре свидетельствуют довольно внушительные размеры их жилищ (здесь и далее см. цветную вклейку). Постройки в городе, как было уже сказано, в основном двух- и трехэтажные (некоторые со вместительными подвалами), многокомнатные (впрочем, чаще всего не удается точно определить, где начинается один дом и где кончается другой: по принятому у минойцев принципу планировки они как бы нанизываются один на другой). Стены домов очень тщательно выложены из хорошо отесанных туфовых плит и других пород камня и скреплены деревянным каркасом. Некоторые даже украшены мрамором. Впрочем, встречаются и дома со стенами, просто обмазанными глиной, смешанной с рубленой соломой. Помещения верхних этажей были снабжены большими окнами. Дома санторинской знати были, таким образом, хорошо освещены и проветрены, чего нельзя сказать, допустим, о более поздних греческих домах, для которых такие большие окна не характерны. Наконец, во многих домах внутренние помещения были расписаны замечательными фресками, которые и составляют основной сюжет моего рассказа. При раскопках не удалось найти ни одной золотой или серебряной вещи[42]. Очевидно, все мало-мальски ценное жители увезли с собой, покидая город до того, как на него обрушилась катастрофа. Зато в домах сохранилось довольно много высококачественной керамики как местной, так и импортированной с Крита, предназначавшейся как для хозяйственных надобностей, так и для религиозных церемоний.
В обследованной части поселения пока не обнаружено ни одной постройки, которая хотя бы отдаленно напоминала дворец. Существовал ли он здесь вообще, возможно, так никогда и не удастся узнать, если предположить, что он находился в той части города, которая скрылась под водой. Однако и в рядовых домах Акротири жили, судя по всему, не простые смертные, а какие-то представители местной знати — патриции. Маринатос думает, что это были в основном богатые судовладельцы и капитаны, богатства которых были нажиты посредством транзитной торговли далеко за пределами их родного острова. Возможно, в этой догадке есть какая-то доля истины.
Каждый из патрициев Акротири стремился превзойти другого роскошью и красотой внутреннего убранства своего дома. Важнейшим элементом этого убранства были настенные росписи. Как указывает Маринатос, практически в каждом из открытых ими жилых комплексов была по крайней мере одна комната, украшенная фресками (очевидно, это было какое-то подобие гостиной или, что еще более вероятно, домашней часовни). Обычно такие комнаты располагаются на втором этаже (видимо, там, где были жилые покои). Заметим, что в истории эгейского искусства это едва ли не первый случай, когда фрески были обнаружены именно в частных домах, а не во дворце (ср.: Айя-Ирини, Филакопи). В то же время по своим художественным качествам, по мастерству выполнения фрески Акротири нисколько не уступают росписи, например кносского или пилосского дворцов, а кое в чем, может быть, даже их превосходят. Нет никаких оснований для того, чтобы считать местную школу фресковой живописи провинциальным ответвлением более мощных и глубоких течений эгейского искусства.