Юрий Андреев – История и миф (страница 56)

Замечание о том, что часть (άποδασμός) беотийцев уже раньше жила в этой области и участвовала в походе на Трою, можно понять как попытку согласовать между собой две версии предания: согласно одной, беотийцы появились в Беотии лишь спустя 60 лет после похода на Трою, согласно другой, представленной у Гомера (в особенности в «Каталоге кораблей»), они уже населяли эту страну во время Троянской войны. Фукидид пытается найти компромисс между этими двумя противоположными мнениями, но неудачно, так как, по Гомеру, беотийцы заселяли почти всю Беотию, за исключением Орхомена и Аспледона, где обитал в это время народ миниев. Это обстоятельство — один из многих фактов, говорящих в пользу позднего (послемикенского) происхождения «Каталога кораблей», да и всей гомеровской поэзии в целом.

χαί "Ιωνάς μεν Αθηναίοι χαί νησκοτων...

Кажется странным то, что Фукидид соединяет здесь в один хронологический отрезок два весьма удаленных друг от друга во времени события: так называемую Ионийскую колонизацию Малой Азии и заселение греками Южной Италии и Сицилии. Первое из этих событий датируется большинством современных историков XI–X вв. до н. э., т. е. считается почти синхронным дорийскому переселению (некоторые отодвигают колонизацию ионийского побережья еще дальше в глубь веков, относя ее к микенской эпохе, но это едва ли соответствует действительности), второе же (начало так называемой Великой колонизации) относится обычно ко второй половине VIII в. Возможно, для Фукидида разрыв примерно в два или полтора столетия был несущественным, а, возможно, он его просто не видел, так как сама ионийская колонизация Малой Азии могла быть гораздо более длительным процессом, чем его представляют себе современные ученые, и заняла не одно, а целый ряд столетий. Тогда это высказывание Фукидида говорит лишь о неполноте нашей информации. Как раньше (во 2 главе), так и здесь Фукидид настаивает на афинском происхождении большинства ионийских колоний в Малой Азии и на островах. Того же мнения придерживался еще раньше Геродот, а в более позднее время Страбон и Павсаний (впрочем, уже Солон в одной из своих элегий называет Афины «старейшей среди ионийских земель»). Сохраненная этими авторами традиция приписывала основание почти всех ионийских городов выходцам из Афин, предводителями которых были многочисленные законные и незаконные сыновья царя Кодра, вероятно, специально придуманные для такого случая. Геродот прямо говорит, что все чистокровные ионийцы вышли прямиком из афинского пританея. Однако сам Геродот, да и другие авторы, придерживающиеся того же мнения, что и он, приводят факты, которые находятся в прямом противоречии с афиноцентристской концепцией ионийской колонизации. По его словам, в заселении малоазийского побережья и островов участвовали многие племена, никакого отношения к афинянам и вообще к ионийцам не имеющие, например абанты с острова Евбея, минии из беотийского Орхомена, кадмейцы, дриопы, фокейцы, аркадяне, дорийцы из Эпидавра и многие другие. Небольшая группа чистокровных ионийцев обосновалась только в Милете и здесь смешалась с местным карийским населением.

Во многих городах Малой Азии существовали местные легенды о их основателях, которые, как правило, расходятся с господствующей версией предания, делающей Афины метрополией всех ионийских полисов. Некоторые из этих преданий дошли до нас. Так, согласно поэту Мимнерму, уроженцу Колофона, основателем этого города был Андремон из рода Нелеидов, потомок мудрого Нестора, который прибыл в Малую Азию из Пилоса в Мессении. Чтобы примирить эту версию предания об основании Колофона с другой, в которой главенствующая роль принадлежала Афинам, было высказано предположение о том, что Нелеиды на своем пути на восток задержались в Афинах и здесь породнились с местной династией Кодридов, но это — чистейшая фикция.

Итак, естественнее всего было бы представить себе ионийскую колонизацию (само это название может быть употреблено лишь условно) как очень медленное и постепенное передвижение с запада на восток разрозненных групп колонистов, происходивших из самых различных районов Балканской Греции, отнюдь не из одной только Аттики, хотя нельзя считать исключенным, что именно эта область (в силу самого своего географического положения) стала для всей этой волны переселенцев или по крайней мере для значительной ее части основным плацдармом перед броском через Эгейское море. Не исключено также, что в этом переселении наряду со многими другими принимал участие и народ, именовавшийся Ίαόνες (ионийцы) и находившийся в родстве с афинянами. В колонизации некоторых участков малоазиатского побережья, например района Милета, ионийцам, возможно, принадлежала первенствующая роль, и впоследствии, примерно в VII столетии, когда возникла ионийская лига во главе с Милетом с центром в Панионии, родилось предание об общем происхождении всех городов, входивших в состав этой лиги из единой метрополии в Афинах.

Глава 13

Начиная с этой главы, рассказ Фукидида становится менее последовательным и более скомканным. В нем больше пропусков и неясностей. Создается впечатление, что эта часть «Археологии» не была проработана по-настоящему, что это лишь незаконченные черновые наброски. Так, уже в первых строках Фукидид не разъясняет читателю, какая связь существовала между ростом богатства греческих полисов и возникновением в них тираний, а просто говорит об этом как о факте, не подлежащем сомнению. Можно допустить, что, подобно современным историкам, Фукидид видел в тирании порождение острой классовой борьбы, раздиравшей в то время греческие полисы, борьба же эта, в свою очередь, была результатом бурного экономического развития Греции, связанного главным образом с морской торговлей и колонизацией. Более вероятно, однако, что Фукидид понимал эту связь проще, чем мы теперь ее понимаем. Для него, как и для всех греков, тирания — ненормальная форма власти и уже в силу своей ненормальности крайне неэкономичная. Тирания сопряжена почти всегда с огромными тратами на самого тирана, на его двор, его наемное войско, наконец, на его строительные затеи, войны и прочее. Все эти расходы покрываются за счет налогового обложения граждан. Ясно, что выдержать такое бремя может только достаточно богатое процветающее государство. Бедному полису этот режим не по карману.

Тирании, как кратко замечает Фукидид, предшествовал период, когда у власти стояли наследственные цари с определенными (по договору) полномочиями («почестями»). Обычно считается, что речь идет о царской власти героического (или гомеровского) периода, когда власть царей действительно была, во-первых, наследственной, а, во-вторых, ограниченной договором (см. заключительную сцену «Одиссеи»; в некоторых государствах, например в Спарте, такой договор между царями и представителями общины регулярно возобновлялся еще и в V в. до н. э.). Но в этом случае остается непонятным, почему Фукидид из гомеровского периода перешагивает сразу в век тиранов, который начинается лишь с середины VII в. (приход к власти Кипсела в Коринфе и Орфагора в Сикионе), тогда как единоличная царская власть в Афинах и других городах была, если верить преданию, ликвидирована задолго до этого.

Фукидид, таким образом, совершенно опускает период олигархии, или господства знати, который, согласно принятой сейчас схеме истории Древней Греции, отделяет эпоху тирании от героической царской власти. Мы, однако, должны иметь в виду, что Фукидид вовсе не собирался излагать историю политических режимов, существовавших в Греции с древнейших времен. Его главная цель была совсем другая. Поэтому, вспомнив о тирании, он тут же по закону ассоциации подобного с подобным решил упомянуть и о древней царской власти. К тому же грань между гомеровской басилейей и аристократическими режимами типа коринфских Бакхиадов или лесбосских Пентилидов была не столь уж четкой, как мы ее теперь себе представляем. Уже Гомер застал в Греции скорее аристократическую республику, возглавляемую одним или несколькими басилеями, и этот режим без существенных изменений продолжал существовать и дальше в VII, кое-где даже еще в VI в., перемежаясь кратковременными периодами, когда власть переходила в руки узурпаторов — тиранов.

Триеры. Предшествующие им пентеконтеры (ил. 41, 42) имели от 30 до 50 гребцов на борту и длину ок. 32 м. Число гребцов на триерах было больше в три раза за счет создания второго и третьего ярусов сидений, как думают одни, или за счет того, что на одной скамье сажалось рядом по нескольку гребцов, как на галерах, как думают другие.

Триеры V в. уже имели палубу, хотя раньше ее могло и не быть (ил. 43, 44). Не совсем ясно, что имеет в виду Фукидид, говоря о четырех кораблях, построенных Аминоклом на Самосе, — триеры или какой-то другой тип судна. Логически (по связи с предыдущим предложением) это должны быть именно триеры. Многих ученых смущает, однако, столь ранняя датировка (конец VIII в.), тогда как известно, что в Афинах этот тип судна считался новинкой еще и в начале V в. Тем не менее Фукидид, несомненно, имел в виду именно триеры и ничто иное. Это ясно видно из начала следующей (14) главы, где сказано, что даже и в сильнейших греческих флотах до мидийских войн число триер было очень невелико. По преимуществу же использовались пентеконтеры и так называемые большие корабли, как и во времена Троянской войны. Если Аминокл построил для самосцев суда какого-то нового типа, то это могли быть только триеры, т. к. пентеконтеры и «большие корабли» существовали уже задолго до этого. В принципе в самом факте появления триер в Коринфе и на Самосе нет ничего невозможного.