Юрий Андреев – История и миф (страница 34)

Вторая часть «Археологии», посвященная истории архаического периода и затрагивающая также еще начало греко-персидских войн, заметно отличается от первой. Изложение в ней носит какой-то конспективный, отрывочный характер. О многих важных событиях этого периода Фукидид говорит как-то вскользь, о многих же вообще не упоминает, что вызывает чувство разочарования у современного исследователя. Из-за отрывочности рассказа в этой части труда Фукидида логическая связь между отдельными фактами и утверждениями иногда остается неясной или трудноуловимой. Так, ставя в один ряд возникновение тираний в греческих государствах и параллельный рост их морского могущества, Фукидид не раскрывает той внутренней связи, которая, очевидно, существовала в его понимании между этими двумя явлениями, и читатель остается в некотором недоумении. Основное внимание в этом разделе «Археологии» Фукидид уделяет именно развитию мореплавания. Упоминаются такие важные, с точки зрения историка, факты, как изобретение триеры, первая морская битва между керкирянами и коринфянами, основание эмпориев — торговых центров на морском побережье, использование коринфянами их выгодного положения на перешейке и т. п. Все в целом, однако, производит впечатление каких-то набросков и не складывается в целостную законченную картину.

В еще более краткой и фрагментарной манере изображаются в последующих главах отношения между отдельными греческими государствами в течение архаической эпохи. Основная мысль, которую проводит здесь Фукидид, состоит в том, что до начала греко-персидских войн греки не вели никаких значительных войн на материке: все военные конфликты этого времени были столкновениями между близкими соседями и не имели сколько-нибудь значительных последствий для всей Греции в целом. Кажется странным, что Фукидид упускает здесь из виду даже такое важное событие, как мессенские войны, хотя они заложили основы спартанского могущества на Пелопоннесе.

Очень коротко говорится в двух заключительных главах «Археологии» также о начале греко-персидских войн, включая поход Ксеркса, а также о возникновении двух военно-политических блоков: Пелопоннесского во главе со Спартой и Афинского. Объяснение всему этому может быть только одно. Очевидно, эта часть «Археологии» представляет собой лишь конспект или черновик глав, которые Фукидид собирался написать, но не успел в полной мере осуществить свой замысел. Вероятно, как и многие современные ученые, Фукидид сначала написал основную часть своего труда, посвященную собственно Пелопоннесской войне, а затем уже взялся за вступление. Поэтому «Археология» и осталась незаконченной.

В заключение хочу еще раз обратить ваше внимание на то, что составляет, пожалуй, наиболее сильную сторону исторической концепции Фукидида в «Археологии», а именно на то пристальное внимание, которое он уделяет действию материальных, прежде всего хозяйственных и технических факторов в политическом и военном развитии государства.

Столь глубокое проникновение в самое существо исторического процесса ставит «Археологию» на совершенно особое место во всей античной историографии. Иногда современные исследователи Фукидида выражают удивление по поводу того, что, приблизившись в такой большой степени к материалистическому пониманию истории во вводной части своего труда, он в дальнейшем никак не использовал свое открытие для объяснения конкретных ситуаций уже в ходе самой Пелопоннесской войны, например, для объяснения причин этой войны. Как известно, Фукидид ни словом не упоминает о торговом соперничестве между афинянами и коринфянами или афинянами и мегарянами, которое, в понимании целого ряда современных историков, было чуть ли не главной причиной войны. На мой взгляд, такое невнимание Фукидида к экономическим предпосылкам Пелопоннесской войны объясняется просто тем, что этих предпосылок вообще не было в природе. Здесь, как это нередко бывает, историки социологизаторского направления сначала выдают свои собственные домыслы за подлинный исторический факт, а затем предъявляют претензии Фукидиду или какому-нибудь другому древнему автору в том, что он этого факта по своей близорукости не заметил.

Вообще признавая действие материальных факторов в истории, Фукидид отнюдь не впадает в экономический детерминизм. Исторический процесс в целом рассматривается им скорее как результат взаимодействия ряда моментов как экономического, так и политического порядка. Эти факторы действуют поочередно, все время сменяя друг друга, так что в одни моменты на первый план выдвигается экономическое начало, в другие — политическое. Так, рассуждая о состоянии Греции в древнейший период ее истории, предшествующий Троянской войне, Фукидид отчетливо показывает, что развитие сельского хозяйства, ремесла и торговли было заторможено до тех пор, пока население страны вело кочевой или полукочевой образ жизни, моря кишели пиратами, а суша разбойничьими шайками. Более благоприятные условия для хозяйственного развития Греции создались только после того, как Минос начал искоренять пиратство, установив контроль над значительной частью Эгейского моря. Но, с другой стороны, сама держава Миноса могла возникнуть лишь после того, как для этого сложились необходимые экономические предпосылки — из ряда вон выходящая концентрация богатства в руках владыки Крита. В принципе Фукидид допускает, что могущественное государство может быть создано и без развитой экономической базы, а только при наличии хороших политических учреждений, примером чего может служить, в его понимании, Спарта. Но из дальнейшего видно, что именно экономическая отсталость Спарты, ее оторванность от моря стали, в глазах Фукидида, главной преградой на пути дальнейшего роста ее политического могущества, не дали ей сравняться в силе и протяженности территории с Афинской морской державой.

Еще одна фундаментальная идея, пронизывающая всю «Археологию» от начала до конца, — это идея развития. Человеческое существо, в понимании Фукидида, все время изменяется, переходит с низших ступеней на более высокие, поднимается, как мы бы сказали теперь, от дикости и варварства к цивилизации. Выдвигая такое положение, Фукидид, на первый взгляд, решительно становится в ряды сторонников исторического прогресса, отбрасывая в сторону изжившие себя пессимистические концепции, характерные, например, для эпических и лирических поэтов: Гомера, Гесиода, Феогнида. Нужно сказать, что, если дело действительно так и обстоит, то Фукидид был не одинок в своих воззрениях. Идея прогресса буквально носилась в воздухе в Афинах времен Перикла (ил. 12). В искусстве V в., в особенности в трагедии звучат настоящие гимны, прославляющие торжество человека над силами природы, его восхождение к вершинам знания и справедливости из полуживотного (троглодического) состояния. Вспомним хотя бы знаменитый панегирик человеку в «Антигоне» Софокла. В «Истории» Фукидида тоже встречаются страницы, пронизанные духом самого высокого оптимизма, веры в будущее, например надгробная речь Перикла во II книге. Но при всем том его представления об историческом процессе несут на себе столь заметную печать своеобразия, что простое зачисление его в ряды восторженных хвалителей прекрасного настоящего и глашатаев светлого будущего было бы, конечно, ошибкой. В самом деле, если присмотреться внимательно к тому, как представляет себе Фукидид исторический прогресс хотя бы в той же «Археологии», впечатление создается скорее удручающее. Ведь главным стимулом экономического и политического развития как отдельных государств, так и всего человеческого общества оказывается в его изображении то, что мы называем теперь «гонкой вооружений». Чем больше развито государство, тем сильнее его армия и флот, тем богаче его казна, за счет которой можно покрыть расходы в предстоящей войне. Фукидид не мог не знать, к чему ведет беспрерывное наращивание военного потенциала. Катастрофа, постигшая Афинскую морскую державу в конце Пелопоннесской войны, произошла на его глазах. И если даже в начале этой войны у него были какие-то иллюзии в отношении будущности такой сверхдержавы, после ее завершения он неминуемо должен был их лишиться. К сожалению, мы ничего не знаем о том, какие выводы сделал для себя историк, наблюдая агонию афинского империализма. Эпилог к истории Пелопоннесской войны так и не был им написан.

Тем не менее отдельные намеки, встречающиеся в имеющихся у нас частях его труда, позволяют думать, что общим итогом размышлений Фукидида о современной ему действительности был крайний пессимизм и отказ от идеи прогресса, даже если он ее исповедовал первоначально.

Вспомним хорошо известные слова Фукидида (1,22): польза истории в том, что события, о которых рассказывает историк, могут, «по свойству человеческой природы, повториться когда-либо в будущем в том же самом или подобном виде». Из неизменности человеческой природы вытекает неизменность хода истории. Изменение если и возможно, то лишь в очень ограниченных временных пределах. По истечении определенного срока все должно повториться или так, как уже однажды было, или с некоторыми вариациями. Конечно, развивая таким образом намек, заключенный в цитированных словах Фукидида, мы идем на известный риск, так как не знаем, что думал историк на самом деле. И все же кажется довольно вероятным, что представления Фукидида о ходе истории укладывались не в схему прогрессивно-поступательного движения, как можно было бы подумать, читая первые главы «Археологии», а скорее в схему циклического, кругового движения с постоянным возвращением на одну и ту же стадию развития. В этом случае Фукидид может считаться основоположником целого направления античной исторической мысли, представленного в позднейшее время такими именами, как Платон, Полибий и другие. Хотя в целом этот вопрос пока еще нельзя считать окончательно решенным.