Юрий Адаменко – Прогрессоры. Тени архива (страница 10)

Он резко свернул в первый же переулок, учащая шаг. Не оглядываясь. Его слух ловил звуки города, вычленяя из них возможную погоню. Шаги сзади? Нет, пока только его собственные. Но чувство было таким же острым, как прошлой ночью на крыше. Его нашли. Или просто заметили. Неважно. Разница теперь была лишь во времени, которое оставалось у него в запасе.

Он шёл, не оборачиваясь, но всё его существо было настроено на преследование. Каждый нерв, каждый мускул был напряжён. Твёрдый прямоугольник диска в кармане куртки бился о рёбра, как второе, металлическое сердце. В нём была улика. В нём была приманка. И теперь он нёс её тому, кто, возможно, знал, что с ней делать. Если, конечно, он успеет добраться до него раньше, чем серые костюмы снова зажмут его в тиски. На этот раз, он чувствовал, убежать будет куда сложнее. Город, который ещё вчера был его рабочим пространством, сегодня стал гигантской, враждебной ловушкой, на каждом перекрёстке которой мог ждать человек с пустым, оценивающим взглядом.

––

Воспоминание нахлынуло на Марка не как упорядоченная последовательность кадров, а как плотный сгусток атмосферы, запахов и ощущений. Оно пришло в тот момент, когда, срываясь с шага на бег в очередном слепом переулке, он вдруг почувствовал под ногами не асфальт, а знакомую, неровную брусчатку Йозефова. Его взгляд машинально выхватил из полумрака высокую, слепую стену с крошечной, неприметной дверью, украшенной стёршимся барельефом в виде двух сплетённых змей. Та самая дверь. И мгновенно, с силой возвращающейся бури, его вырвало из настоящего, полного адреналина и страха, и швырнуло на два года назад.

––

Тогда он тоже был в азарте, но иного рода. Азарте охотника, вышедшего на след. Он снимал эпизод для своего цикла «Невидимые города» о тайных алхимических лабораториях времен императора Рудольфа II. Легенды гласили, что где-то в лабиринтах еврейского квартала, в подвалах, примыкавших к старому кладбищу, несколько розенкрейцеров и практикующих каббалистов устроили себе мастерские, пытаясь в тишине и тайне добиться прорыва – то ли философского камня, то ли гомункула.

Марк, тогда ещё не измотанный погонями, а одержимый лишь творческим зудом, потратил три недели на то, чтобы через цепочку антикваров, продавцов старинных книг и просто городских сумасшедших выйти на владельца одного из таких подвалов. Им оказался сухонький, как пергамент, старик-чех, утверждавший, что является потомком того самого алхимика и что в его владении до сих пор хранятся «некоторые инструменты». За внушительную, но не запредельную сумму он согласился впустить Марка на один вечер.

Подвал оказался не пещерой, а скорее длинным, низким коридором, вырубленным в песчанике, превращённым в своеобразную библиотеку-лабораторию. Воздух был сухим, прохладным и пах не плесенью, а старой кожей, воском и чем-то едва уловимо-металлическим, будто кто-то недавно растирал в ступке серу. Стены были уставлены стеллажами, доверху забитыми фолиантами в потертых переплетах, свёртками пергамента, склянками с засохшими содержимым и странными приборами из стекла и меди, предназначение которых было неясно.

Марк снимал с азартом, ведя камеру вдоль полок, ловя блики своего фонаря на причудливых символах, выгравированных на медных чашах. Его гид, старик, быстро утомился и, пробормотав что-то о «часе, не больше», удалился наверх, оставив Марка одного в царстве тишины и пыли. Марк увлёкся. Он нашёл нишу, заваленную свитками, и, аккуратно отодвинув их, обнаружил на каменной стене за ними вырезанный рельеф – сложную, многослойную розетку, напоминающую одновременно цветок, схему и каббалистическое древо. Символ, который он нигде ранее не встречал. Это был кадр мечты. Он установил камеру на штатив, выставил свет, начал снимать наезды и панорамы, полностью забыв о времени.

Когда он закончил и собрал оборудование, то с удивлением обнаружил, что дверь в дальнем конце коридора, через которую он вошёл, закрыта. Не просто закрыта, а заперта на тяжёлый железный засов снаружи. Он стучал, звал старика – тишина. Либо старик забыл о нём, либо (что было более вероятно, учитывая сумму предоплаты) намеренно запер, решив, что час истёк, и не захотел лишних разговоров. Положение было глупым, но не критическим: у него был телефон. Правда, в подвале не ловила сеть. Нужно было искать другой выход или хотя бы окно.

Именно тогда, обшаривая дальние, совсем тёмные уголки хранилища, он наткнулся на него. За огромным, покрытым паутиной стеллажом с трактатами по метафизике он обнаружил небольшую каморку, освещённую тусклой настольной лампой с зелёным абажуром. И в этой каморке, прямо на полу, на разложенных ворохах пожелтевших свитков и чертежей, спал человек.

Марк замер от неожиданности. Человек был пожилым, с великолепной, всклокоченной седой шевелюрой, напоминавшей нимб. На носу съехали набок очки в роговой оправе. Он был одет в нелепый, но добротный твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях, а под ним – жилетка, из кармана которой торчали три карандаша и складной нож для фруктов. Рядом на полу стояла чашка с остатками давно остывшего чая и лежала раскрытая книга, на полях которой были оставлены пометки на пяти, как показалось Марку, разных языках.

Сначала Марк подумал, что это ещё один «экспонат» – чудак-смотритель, уснувший на работе. Но потом заметил, что на полу рядом валялся современный, хотя и допотопный, кнопочный мобильный телефон и ключи от, судя по брелокам, нескольких разных помещений. Это был не служитель. Это был такой же пленник.

Марк осторожно кашлянул. Человек не проснулся. Он постучал по стеллажу. Никакой реакции. Тогда Марк, слегка растерявшись, наклонился и потряс его за плечо.

– Э-э-э, простите… сэр?

Человек вздрогнул, открыл глаза – ясные, серые, невероятно живые, несмотря на только что прерванный сон. Он уставился на Марка, потом на свои очки, поправил их указательным пальцем, сел, огляделся, и на его лице расплылась не смущённая, а совершенно детская, довольная улыбка.

– А, – произнёс он густым, немного гнусавым баритоном. – Значит, всё-таки пришли. Я начал думать, что господин Гавел совсем обо мне забыл. Вы от него? Принесли, наконец, ту монографию о византийских сплавах 1420 года?

Марк, ошарашенный, покачал головой.

– Нет, я… меня здесь заперли. Я снимал. А вы… вас тоже?

Человек, которого Марк позже узнает как Аркадия Штерна, задумался на секунду, словно проверяя память.

– Заперли? – переспросил он. – В смысле, на ключ? Ах, да, возможно. Я пришёл сюда часов… э-э-э… пять назад. Господин Гавел – владелец, человек, мягко говоря, рассеянный. Он сказал, что уходит по делам и чтобы я сам закрыл, когда закончу. Видимо, он решил, что я уже ушёл, и запер дверь снаружи. Какой неловкий момент.

Он говорил так, будто обсуждал мелкую оплошность в расписании поездов, а не факт заточения в подземном хранилище. Марк не знал, смеяться или злиться.

– У вас есть ключ? От двери? – спросил он, указывая на связку на полу.

– К сожалению, нет, – с искренним сожалением констатировал Штерн. – Это ключи от архива университетской библиотеки, от читального зала Общества историков и от моей квартиры. Отсюда я ключа не брал – зачем, если Гавел должен был закрыть за мной. Выходит, мы в положении мышей в очень, очень начитанной мышеловке.

Он поднялся, отряхнул пиджак, с которого посыпались крошки пергамента, и осмотрелся своими ясными глазами.

– Вы сказали, снимали? Документалист?

– Да, – ответил Марк, всё ещё не вполне придя в себя от этой встречи. – Марк Грубов. Я снимаю эпизод об алхимиках Рудольфа II.

– А, Рудольф! – оживился Штерн. – Коллекционер душ и редкостей. Прекрасная тема. И что нашли интересного?

Марк, движимый профессиональным энтузиазмом, показал на нишу с рельефом.

– Вот этот символ. Нигде такого не встречал. Думаю, это их личная, тайная маркировка, может, обозначение этапа Великого Делания.

Штерн подошёл, наклонился, поправил очки. Взгляд его стал острым, сосредоточенным. Он смотрел не как обычный человек, а как сканер, считывающий слои информации.

– Гм… – произнёс он. – Любопытно. Вы считаете, что это украшение? Или мистический символ?

– А разве нет?

– Нет-нет-нет, молодой человек, – Штерн покачал головой, и его тон стал лекторским. – Это схема. Причём весьма практическая. Смотрите: центральная окружность – это реторта. Эти спирали, уходящие к краям, – не лепестки, а трубки для отвода пара. А вот эти насечки по краю… Вы знакомы с принципом работы дистилляционного куба, используемого для получения аква вита в Богемии в XVI веке?

Марк, ошеломлённый, отрицательно покачал головой.

– Так вот, – продолжал Штерн с упоением, – эта насечка – схема клапана сброса давления, который не позволял устройству взорваться. Подобную систему, только в металле, изобрели и внедрили в производство спирта лишь в середине XIX века. А здесь, в этом подвале, она вырезана на камне за триста лет до того. Знаете, что это значит?

Марк молчал, не в силах вымолвить ни слова.

– Это значит, – торжественно заключил Штерн, – что алхимики Рудольфа II не просто искали философский камень. Они были на пороге технологической революции. Которая, судя по тому, что мы с вами об этом не знаем, так и не случилась. Очень жаль. Представьте мир, где паровые двигатели появились бы на три столетия раньше. Но, видимо, кто-то счёл, что человечество к такому подарку не готово.