Юрий Адаменко – Логистика зла (страница 18)
Рядом Влад уже начал репетировать, уткнувшись в угол.
– О, ты… чья доблесть… – его голос, тихий и неуверенный, срывался на фальцет. – Меркнет, как свеча…– В углу аудитории, куда падала его тень от света настольной лампы, тёмное пятно на стене дёрнулось, затем отвернулось, упёршись «лицом» в штукатурку, будто не в силах смотреть на это зрелище.
С другой стороны зала, у самого зеркала, стояла Ольга Воронова. Она не репетировала вслух. Она читала текст про себя, её губы чуть шевелились, а глаза были закрыты. Казалось, она не заучивала слова, а впитывала суть, прокручивая в голове всю сцену. Её поза была собранной и спокойной.
Через четверть часа мадам Ля Морте хлопнула в ладоши.
– Начнём. Пусть жертвой будет… вы.– Она указала на пухлого Глаша, который сидел, уткнувшись в свой листок, пытаясь оживить скелета в воображении. Глаш вздрогнул и покраснел.
Первые выступления были предсказуемо плохи. Одни студенты бубнили, другие кричали, третьи пытались добавить «зловещности» неестественной хрипотцой. Преподавательница комментировала с убийственной вежливостью:
– Мило. Очень… искренне. Как признание в любви на сельском празднике. Дальше.
Подошла очередь Влада. Он вышел, бледный как полотно. Сделал вдох, посмотрел куда-то поверх головы Глаша и начал. На середине фразы про «ветер моей воли» его голос вдруг завизжал, словно наступили на кошку. Он замолчал, сглотнул, попытался снова – и снова сорвался. В углу его Тень съёжилась в маленький, смущённый комочек.
– Спасибо, – сказала мадам Ля Морте без интонации. – Яркий пример того, как внутренняя паника выдаёт себя через связки. Работайте над дыханием. И над… ну, всем. Следующий.
И вот она, Ольга, сделала шаг вперёд. Она даже не посмотрела на «жертву». Она посмотрела в зеркало, на своё отражение. И начала.
Её голос не был громким. Но он заполнил собой всю аудиторию. Он был низким, ровным, абсолютно контролируемым. В слове «злорадство» действительно звучала холодная, хищная усмешка. «Презрение» обволакивало, как иней, заставляя Глаша ёрзнуть на стуле. А «скука»… в её голосе прозвучала такая леденящая, апатичная усталость от собственного превосходства, что даже мадам Ля Морте на секунду замерла, а затем выразительно приложила руку к груди.
– Вот! – воскликнула она, когда Ольга, чётко выдержав финальную паузу, опустила листок. – Вот оно! Контроль! Тон! Нюанс! Браво, Воронова! Это эталон! Запомните, все! Зло должно быть… безупречным.
Леха слушал, и его аналитический ум работал. Он слышал не эмоцию, а технику. Идеальную дикцию. Безупречное распределение дыхания. Рассчитанные паузы. Это было не вдохновение. Это был высший пилотаж, результат долгих тренировок. И это… это было эффективно в рамках заданных условий. Ольга не просто играла. Она решала задачу – задачу «произнести монолог безупречно» – и решала её на пятёрку.
– Карпов! – раздался голос преподавательницы. – Ваша очередь. Покажите нам, что вы вынесли из эталона.
Леха поднялся. Он не стал смотреть в зеркало и не стал искать вдохновения. Он посмотрел прямо на Глаша, который сидел, съёжившись, ожидая новой порции унижений. Леха взял свой листок, на котором остались только ключевые, вычерченные им фразы. Он игнорировал весь пафосный каркас.
Он сделал вдох и начал. Его голос был ровным, почти плоским, лишённым театральных вибраций. Он говорил чётко, как диктор, объявляющий погоду, но с лёгким, едва уловимым оттенком… что это было? Не презрения. Скорее, усталого раздражения от необходимости констатировать очевидное.
– Ты слаб, – произнёс он, глядя на Глаша. – Я силён. Твоё сопротивление – статистическая погрешность. Всё кончено. И это… скучно.
Он закончил. В аудитории повисла тишина, но другого качества. Не восхищённая, как после Ольги, и не насмешливая, как после других. Ошеломлённая. Он выкинул всю поэзию, весь пафос, всю драматургию. Оставил голый, неприкрытый костяк утверждения власти. Это было жутко своей простотой. В этом не было искусства. В этом был холодный, механистический приговор.
Мадам Ля Морте смотрела на него, её благородная маска дала трещину. Она искала, за что зацепиться.
– Это… не монолог, – наконец выдавила она. – Это… констатация. Сухая. Безжизненная. Где злорадство? Где презрение?
– В фактах, – ответил Леха, не повышая голоса. – Констатация непреложного факта сильнее любого окрашивания. Эмоции – это шум. Шум мешает сообщению.
Преподавательница была в явном замешательстве. Эталон был нарушен, но результат… результат был, черт побери, пугающим в своей безэмоциональности. Она махнула рукой.
– Садитесь. Есть над чем работать. Всем. Особенно… над вложением души.
Леха сел. Он поймал взгляд Ольги. Та смотрела на него уже не с холодным презрением, а с пристальным, аналитическим интересом. Она видела, как он систематически разобрал её «эталон» на составляющие и выкинул всё, что, с его точки зрения, было лишним. Он не восхитился. Он проанализировал. И это, возможно, было для неё оскорбительнее любой насмешки. Потому что это значило, что её мастерство для него – просто набор параметров, которые можно улучшить или отбросить.
Первая пара подходила к концу. Леха сделал первую пометку в блокноте:
Он закрыл блокнот. Впереди была «История и Философия Провала». Там, он был уверен, найдётся ещё больше примеров системной глупости, которую можно было бы разобрать по косточкам.
––
Путь из аудитории с бархатными стенами в лекционный амфитеатр «Провала» лежал через длинный, слабо освещённый переход, стены которого были увешаны портретами. Не великих учёных или правителей, а неудачников. Под каждым портретом – латунная табличка с именем и краткой формулировкой роковой ошибки:
«Архимаг Зориан. Проиграл дуэль, забыв дома жезл.»,
«Леди Скорбь. Её армию призраков рассеял сквозняк из-за неплотно закрытой двери в тронном зале.»
– Вдохновляюще, – пробормотал Влад, косясь на портрет бородатого мага, который сокрушённо смотрел на сломанный набалдашник своего посоха. – Словно говорят: смотрите, и вы сможете так же.
– Это и есть цель, – сказал Леха, не замедляя шага. – Не избежать ошибок, а совершать их осознанно, в рамках традиции. Систематизированный провал.
Амфитеатр оказался точной копией древнегреческого, но высеченной в чёрном базальте и подсвеченной снизу тусклым лиловым светом, который придавал лицам сидящих оттенок трупной синевы. Места располагались полукругом, спускаясь к небольшой площадке, где стоял кафедра-гробница. В воздухе витал запах ладана и старого пергамента, смешанный с лёгкой ноткой тления.
Профессор, читавший лекцию, был Лихом. Не метафорой, а буквально. Сухонький, похожий на высохшую виноградную лозу старичок, с кожей, натянутой на череп, и двумя острыми, горящими зелёным огоньками точками в глубоких глазницах. Он был одет в потрёпанную мантию, из-под которой виднелись кости, но не в мрачном смысле, а в самом что ни на есть анатомическом. Он что-то бормотал себе под нос, перебирая костяными пальцами страницы огромного фолианта, пока студенты рассаживались.
Леха и Влад заняли места на самом верху, откуда открывался хороший обзор и куда не долетали бы взгляды Ольги и её свиты, устроившейся внизу, в «партере». Скоро к ним подсели Глаш, всё ещё красный от смущения после роли «жалкого смертного», и Мира, тихо ступавшая, словно боясь разбудить эхо.
Когда зал заполнился, Лихо – профессор Мордент – поднял голову. Его голос оказался на удивление жидким и скрипучим, как скрип несмазанной двери в склепе.
– Так-с… – начал он, водя пальцем по странице. – Продолжим наш печальный, но поучительный мартиролог. Тема сегодняшнего занятия – „Неучтённые переменные, или Почему ваш гениальный план развалится, если забыть о мелочах“. Откроем том третий, главу „Пищевые расстройства“.
Он щёлкнул пальцами, и над его кафедрой всплыло магическое изображение – цветная, слегка подрагивающая картина. На ней была изображена уютная, почти игрушечная пряничная избушка в лесу, а перед ней – ведьма в остроконечной шляпе и девочка с корзинкой.
– Классический случай. Ведьма Гретель, 1678 год от Тьмы. Заманивает ребёнка в пряничный домик. Всё по канону: сладкие стены, леденцовые окна, атмосфера нездорового гостеприимства. Девочка входит. И… – профессор Мордент сделал драматическую паузу, – начинает чихать. Неудержимо. Приступ аллергического ринита. Как выяснилось постфактум, у неё была непереносимость глютена и пищевых красителей, коими была щедро сдобрена наша съедобная недвижимость.
На изображении девочка чихала так мощно, что с крыши домика посыпались леденцовые черепички. Ведьма в ужасе замахивалась метлой.
– Итог: домик развалился от резонансной вибрации. Девочка сбежала. Ведьма получила иск от службы санитарного надзора Лесного Царства за использование несертифицированных строительных материалов. Мораль?– Лихо обвёл амфитеатр своими зелёными огоньками.
– Всегда запрашивайте медицинскую карту цели! Или, на худой конец, используйте гипоаллергенные декоры.