Юнь Хуянь – Без шансов уцелеть (страница 2)
Городок был крошечный, и они снова и снова оказывались в центральном парке.
Там стояла причудливая белая статуя коня – вздыбленного, голова вскинута к небу. Говорили, это тот самый волшебный скакун Сарыл[3] из детской сказки.
Перед изваянием, на выточенных из белого мрамора ступенях, часто сидел широкоплечий седой монгол в бледно-голубом шелковом халате с сиреневым отливом; в его облике слышалось дыхание поэзии, он был воплощением древней песни, застывшей в потоке времени. Старик-монгол держал моринхур[4], медленно водил пальцами по двум струнам из конского волоса и напевал.
Песня была на монгольском, и Чэнь Шаолин с Чжан Дашанем не знали, о чем она, но в печальных переливах мелодии было что-то невыразимо трогательное.
– Каждый раз, как слышу, – призналась однажды Шаолин, – будто бы все вокруг исчезает.
Чжан Дашань даже заплатил сотню юаней учителю, знавшему монгольский, чтобы тот перевел текст песни:
Чжан Дашань переписал слова на листок и прочел для Чэнь Шаолин вслух. И когда она вновь слушала пение старика, в глазах сияли слезы.
Последние слова отзвучали, и Чжан Дашань неожиданно выпалил:
– Шаолин, ты ведь мой рассвет.
– Не говори ерунды! – Она зло сверкнула глазами и резко ушла.
В выпускном классе учеба становилась напряженнее из-за грядущих экзаменов, Чэнь Шаолин запереживала, что регулярные визиты Чжан Дашаня помешают ей готовиться; она перебирала в голове способы избавиться от него, но все казались неловкими. Соседка по комнате подсказала:
– Он хоть и простак, но гордый; ты прямо ему скажи: «Не нравишься ты мне, хватит сюда таскаться». Тогда точно отстанет.
– Так нехорошо… обидится, – лишь тихо ответила с верхней койки Чэнь Шаолин, уткнувшись лбом в колени.
На следующий день была суббота, но Чжан Дашань так и не появился.
И в воскресенье не пришел. Чэнь Шаолин почувствовала неладное, написала ему сообщение, но ответа не получила, затем позвонила – телефон был выключен. В следующие месяцы Чэнь Шаолин днями и ночами готовилась к экзаменам, и, лишь когда терла уставшие глаза, из памяти изредка показывался медвежий, слегка простодушный образ Чжан Дашаня.
Новости достигли ее только после экзаменов. Оказалось, в те выходные он покупал овощи на рынке и увидел, как «Хонда» сбила старушку, подбиравшую зелень с земли; машина даже не притормозила. В Дашане мигом вскипела ярость, он схватил кирпич и швырнул в «Хонду», с треском расколов заднее стекло.
К несчастью, в машине сидела домработница заместителя главы уезда.
Чжан Дашаня тут же схватили, и суд приговорил его к трем годам тюрьмы.
Узнав обо всем, Чэнь Шаолин поехала в тюрьму, просидела в темной комнате для свиданий добрую половину дня, пока дверь не открылась и внутрь не вошел надзиратель: «Чжан Дашань не хочет тебя видеть, не жди».
Приехала второй раз – опять отказался.
На третий раз ничего не изменилось, и Чэнь Шаолин поняла: он никогда не захочет увидеться вновь.
Вскоре пришло письмо о зачислении: Шаолин приняли в университет в столице провинции на специальность «Обслуживание и управление в сфере ухода за пожилыми». Отучившись три года, она, в отличие от других, не стала искать связи и закрепляться в городе, а вернулась в родную, все такую же глухую и бедную деревню, где и открыла дом престарелых.
Правда, вскоре случилось несчастье, и дом престарелых пришлось закрыть. Тогда Чэнь Шаолин устроилась медсестрой в уездную больницу. Каждый день ей приходилось по нескольку часов ездить на автобусе из деревни в город и обратно.
Сегодня у одной роженицы открылось сильное кровотечение, Чэнь Шаолин тоже оказывала помощь, так что с работы вышла очень поздно, когда последний автобус давно ушел. Она стояла у обочины, нервно приподнимаясь на цыпочки, высматривая попутную машину. Из-за порывов ветра, приносящих песок, приходилось прищуриваться и часто моргать, и, когда Чэнь Шаолин в очередной раз открыла глаза, прямо перед ней остановился «Цзиньбэй». Стекло опустилось, и показалось лицо Чжан Дашаня, знакомое и в то же время чужое: черты остались прежними, но появились тонкие морщины, сотканные годами, а знакомый взгляд лишился прежнего блеска.
– Домой? – рявкнул он. – Садись!
Чэнь Шаолин поколебалась и все же села.
– Как поживаешь? – Он нажал на газ, и громоздкий микроавтобус выкатился на шоссе.
Чэнь Шаолин не ответила. Ей казалось, что все случившееся за эти годы не уложить в пару фраз, а если так, то лучше промолчать.
Она смотрела в окно: густая ночь укутала степь, и нельзя было различить, где небо, а где земля, только кое-где на черном фоне вырастали еще более черные тени гор, причудливо вьющихся в темноте, подобно ее собственным мыслям. Стекло гудело под натиском ветра, холод с шипением просачивался в салон сквозь щели; «Цзиньбэй» все сильнее трясло – казалось, ветер решил непременно разорвать микроавтобус на части.
Ну и пусть разорвет, разве мало в своей жизни она уже пустила на самотек? С этой мыслью Шаолин закрыла уставшие глаза.
Сознание почти утратило ясность, как вдруг раздался резкий визг тормозов!
Мир сжался до одного ощущения – плотного, липкого ужаса…
В сериалах часто звучит фраза: «Это было будто во сне», – и сейчас, в этот самый миг, сидя в трясущейся машине и прижимая к себе эту бедную женщину, Чэнь Шаолин не могла предсказать, этот кошмар вот-вот закончится или только начинается…
«Цзиньбэй» обогнул несколько низеньких холмов, и вдалеке, на просторах степи, разлилось ослепительное овальное озеро Эрэн Чаган-Нур. «Чаган-Нур» на монгольском значит «Белое озеро», «Эрен» – «Мир грез», так что полное название звучало как «Белое озеро из мира грез».
Однако живущие поблизости ханьские пастухи называли его Озеро слез.
Это название озеро получило за то, что по форме было похоже на слезинку, а вода в нем была горько-соленая. Вдоль берега росли спутанные заросли камыша, а кое-где торчали причудливо изломанные березы, стоявшие на холодном ветру, – точь-в-точь обнаженные белые кости. На берегу стояло одинокое двухэтажное здание – «Хупаньлоу», самая обычная придорожная гостиница.
«Цзиньбэй» остановился перед ней, и в ту же секунду, когда двигатель затих, шум ветра за окнами усилился и стал вдвое громче. Чжан Дашань прищурился, вглядываясь в темные очертания здания, и беспокойные мысли подбросили ему слово «воронка». Он подумал, что этот дом сейчас и впрямь выглядит как воронка: стоит только открыть дверь микроавтобуса, сделать шаг, и огромная непостижимая сила утянет его в черную бездну, из которой уже не вырваться…
Загрохотало.
Чжан Дашань невольно вздрогнул. Обернувшись, он увидел, что Чэнь Шаолин распахнула дверцу и готовилась спрыгнуть на землю.
– Ты что творишь?! – заорал он. – Живо назад!
Чэнь Шаолин замялась, но послушалась.
– У Болтливого Ли в гостинице свет ведь всегда горит до утра, почему сейчас ни огонька? – сказала Шаолин.
Уж это Чжан Дашань, привыкший гонять по ночным дорогам, знал не хуже нее.
Владельца «Хупаньлоу», Болтливого Ли, он знал как облупленного – этот трудяга и добряк переживал, что в степи непременно кто-нибудь заблудится, поэтому всегда оставлял фонарь у дверей гостиницы гореть до утра. Когда Чжан Дашань гнал пустой микроавтобус и на душе было паршиво или побеждала смертельная усталость, он неизменно заезжал пропустить рюмку с Болтливым Ли, их разговоры обычно затягивались до рассвета.
Однако и ссориться им тоже случалось.
В тот памятный раз Болтливый Ли, изрядно хмельной, приобнял Чжан Дашаня за плечи и, икнув, выдал: