Юн Чжан – Старшая сестра, Младшая сестра, Красная сестра (страница 50)
Однако Цинлин старалась держаться на расстоянии от генералиссимуса и даже не улыбалась, когда он находился рядом. На одной из фотографий она снята с довольным Чан Кайши, но вид у нее настороженный, губы крепко сжаты. Как-то раз на чаепитии Чан Кайши добрых десять минут простоял возле Цинлин, явно ожидая, что она обернется и заговорит с ним и гости увидят их дружески беседующими. Но Цинлин упорно отворачивалась. Своей близкой подруге из Германии Анне Ван, которая в то время также была в Чунцине, Цинлин призналась, что ей кажется, будто Чан Кайши использует ее[463]. Красной сестре не терпелось вернуться в Гонконг.
Тем временем единый фронт коммунистов и гоминьдановцев постепенно разваливался. Чан Кайши поручил армии красных вести партизанскую войну в тылу японцев. Там же действовали и силы националистов. Идея объединить партизан и националистов против общего врага оказалась нежизнеспособной. Отряды ожесточенно сражались друг против друга, причем красные чаще выходили из этих битв победителями. Через несколько месяцев после возвращения Цинлин в Гонконг, в январе 1941 года, состоялось опасное столкновение красных и националистов у реки Янцзы. Единый фронт перестал существовать.
Цинлин жаждала обрушиться с резкой критикой на Чан Кайши – ее переполняла досада, которая накопилась, пока генералиссимус использовал ее во время поездки в Чунцин. Однако Цинлин ограничилась открытой телеграммой, в которой требовала, чтобы генералиссимус «прекратил оказывать давление на коммунистов»[464]. Больше ничего Москва ей не позволила. В ноябре 1941 года, в десятую годовщину смерти Дэн Яньда, раздражение Цинлин усилилось. Убийство человека, которого она любила всей душой, оставалось главной причиной ее ненависти к генералиссимусу. Правда, в статье, посвященной памяти Дэн Яньда, Цинлин лишь вскользь упомянула Чан Кайши – предмет своей ненависти. Статья носила редкий для Цинлин личный характер, в ней не было никаких жестких заявлений или пламенных призывов. В этой публикации Цинлин назвала Дэн Яньда «последним прекрасным цветком, украсившим нашу революцию»[465].
Седьмого декабря 1941 года японцы напали на Пёрл-Харбор, затем бомбили Гонконг. Самолеты с угрожающим ревом проносились над головой. Цинлин бросилась в сад соседнего дома, где находилось бомбоубежище. Позднее она писала Т. В.: «[Из-за этого налета] я страшно разнервничалась. В первую неделю я была очень больна». И, как всегда с иронией, добавила: «Волосы лезут у меня горстями – боюсь, скоро я облысею»[466].
Т. В. стремился поддержать Цинлин и предоставил Лиге защиты Китая свое имя, став президентом этой организации. Чан Кайши пришел в ярость и несколько раз телеграфировал Т. В., требуя отказаться от этого поста. Т. В. под разными предлогами медлил – до тех пор, пока ему не поставили ультиматум. Он вышел из состава организации Цинлин, но их взаимная привязанность ничуть не ослабела.
В тот день, когда Гонконг бомбили, Т. В. находился в США в качестве личного представителя Чан Кайши на встрече с президентом Рузвельтом. Узнав о бомбежке, Т. В. телеграфировал Мэйлин, которая была в Чунцине: «Срочно! Для мадам Чан: в Гонконге опасно. Можно ли отправить ночью самолет и вывезти вторую сестру? Пожалуйста, ответь»[467].
Из Чунцина прислали самолет, но Цинлин упрямо отказывалась покидать Гонконг. Она готова была остаться в оккупированном японцами районе, лишь бы не жить в одном городе с ненавистным зятем. Айлин пыталась уговорить Цинлин, но тщетно. Исчерпав все доводы, Старшая сестра заявила, что в таком случае сама тоже не полетит. Цинлин сдалась в последнюю минуту. Собраться она не успела, свет уже отключили, ее горничная в темноте схватила какую-то старую одежду, и они поспешили на аэродром. На рассвете 10 декабря, незадолго до того, как японцы вошли в город, сестры вылетели в Чунцин[468].
На этот раз военная столица приняла их совсем не так, как годом раньше. К сестрам отнеслись недвусмысленно враждебно, что весьма озадачило Цинлин. Она с негодованием писала Т. В.: «“Та Кун Пао” встретила нас пуб[л]икацией клеветнической передовицы, в которой нас обвиняли в привозе тонн багажей [
Б
Хорошо зная, что обвинения несправедливы и что они ранят Айлин, Цинлин тем не менее так и не высказалась в защиту сестры. Студенты преклонялись перед Красной сестрой, и ее безупречная репутация могла пострадать, вступись она за честь сестры, а потому Цинлин молчала.
Цинлин продолжала хранить молчание, поселившись в Чунцине вместе с Айлин в ее особняке – доме с высокими красными колоннами и большими окнами, обращенными к реке. По словам Цинлин, она жила там как пленница своей злой сестры. Чжоу Эньлай, представитель коммунистов в Чунцине, сообщил Мао Цзэдуну: «[Цинлин] не в состоянии принимать гостей; более того, под предлогом нехватки жилья [супруги Кун] поселили ее в комнате еще с кем-то, кто фактически держит Цинлин под наблюдением»[471]. На самом деле Цинлин занимала целый этаж и могла видеться с кем хотела. Она сообщила своему брату Т. В.: «Сестры так добры ко мне»[472]. Но публично слухи не опровергала.
Айлин не просила сестру высказаться. В сущности, она даже облегчила Красной сестре задачу, заметив, что ей «нет дела до сплетен»[473].
Вскоре Цинлин переселилась в отдельное жилье. С сестрами она виделась регулярно, но избегала тех мест, где могла встретить Чан Кайши.
В Чунцине жить было тяжелее, чем в Гонконге. На рынке ощущался дефицит товаров, а цены даже на основные продукты, такие как лук, сахар и соль, из-за инфляции взлетели. Купить чулки или туфли было невозможно, обычное ципао, которое в довоенном Шанхае стоило всего восемь юаней, теперь продавалось за тысячу. Несколько месяцев Цинлин была вынуждена обходиться без своего любимого напитка – кофе. Побывав на одном из официальных приемов, она долго вспоминала картофельный салат и арбуз. Друзья дарили ей банку сардин, несколько яблок, чулки. Летом Цинлин мылась холодной водой[474].
В число друзей Цинлин входили молодые коммунисты – китайцы и иностранцы. Обстановка напоминала гонконгскую. Поскольку круг ее друзей был очень мал, Цинлин окутывала атмосфера таинственности. Она превратилась в некую достопримечательность, и многие приезжавшие в Чунцин стремились встретиться с ней. Цинлин чаще отказывала им, чем соглашалась.
Ее Лига защиты Китая продолжала работать. Основным интересом Цинлин в тот момент стало получение американской помощи на территориях, подконтрольных коммунистам. Она знакомилась с американскими официальными лицами и журналистами и при любом удобном случае старалась осудить генералиссимуса. Она объясняла американцам, что Чан Кайши – «не кто иной, как диктатор» и даже утверждала, будто существует «тесная связь между марионеточными властями и [чунцинской] администрацией»[475]. Слушатели отмечали ее «глубокое негодование» и то, что она «высказывается чрезвычайно прямо, критикуя генералиссимуса». Многие проявляли понимание. Но Цинлин просила собеседников соблюдать «строгую конфиденциальность», и это вызывало у нее чувство неудовлетворенности.
Генерал Джозеф Стилуэлл, занимавший в то время должность начальника штаба Верховного главнокомандующего китайского театра военных действий (то есть Чан Кайши), не всегда соглашался с мнением генералиссимуса, но к Красной сестре относился с большим уважением. Стилуэлл служил в Китае с 1920-х годов и хорошо знал эту страну. Он был простым человеком. Некоторое представление о личности Стилуэлла дает очерк, написанный им во время путешествий по Китаю. Однажды, находясь в сельской местности, возле прилавка с едой Стилуэлл увидел, как повар накладывает лапшу в «миску, из которой только что ел предыдущий покупатель, а потом ее вытерли чем-то темным, вроде обрывка ветоши из гаража. Палочки для еды продавец вытер о свои брюки, положил их в миску с лапшой и отдал ее мальчишке-подавальщику, а тот почтительно поднес клиенту». В отличие от многих иностранцев, Стилуэлл не испытал отвращения; он сделал заказ с оговоркой, что приведет в порядок миску и палочки по-своему. И попросил чашку кипятка, а потом сделал вид, будто собирается вылить кипяток на голову повара. Это вызвало взрыв смеха. Благодаря этой шутке Стилуэлла «приняли как своего все присутствующие, посчитав славным малым с отменным чувством юмора, следовательно, имеющим право действовать как он пожелает, даже очищать перочинным ножом палочки для еды, прежде чем воспользоваться ими»[476].