Юн Чжан – Старшая сестра, Младшая сестра, Красная сестра (страница 41)
Несколько раз жизнь Мэйлин висела на волоске. Однажды ночью в полевом штабе Чан Кайши в Наньчане Мэйлин разбудили звуки выстрелов, доносившиеся со стороны городской стены. Это была неожиданная атака партизан-коммунистов. Мэйлин быстро оделась и начала «отбирать те бумаги, которые ни в коем случае не должны были попасть в руки врагов. Я положила документы поближе к себе, чтобы сжечь, если нам придется покинуть дом. Потом я взяла свой револьвер, села и стала ждать, что будет дальше. Я слышала, как мой муж отдавал охране приказ встать в оцепление, чтобы мы могли прорваться с боем, если нас на самом деле окружили коммунисты». Страха она не испытывала. «Я думала лишь о двух вещах: о документах, содержавших сведения о передвижении и расположении наших войск, и о своей решимости застрелиться, если попаду в плен». Нападение удалось отбить, «и мы снова легли спать».
Младшая сестра снова оказалась в гуще событий. Она очень хотела помочь мужу. За наставлениями Мэйлин всегда обращалась к матери. После смерти госпожи Сун эту роль взяла на себя Айлин[374]. Старшая сестра в течение многих лет призывала Мэйлин приобщиться к вере, порой раздражая этим Младшую сестру. Теперь же Айлин начала проводить в старом семейном доме еженедельные молитвенные службы в память о матери и убеждала Мэйлин посещать их, чтобы скорбеть об усопшей. Эти службы сотворили с Мэйлин чудо. Она писала: «Меня привели обратно к Богу моей матери. Я поняла, что есть сила, превосходящая мою. Поняла, что Бог есть. Но рядом уже не было матушки, чтобы помолиться за меня. Видимо, задача оказать духовную помощь генералу возлагалась на меня». Мэйлин решила «всем сердцем, душой
О том, что обществу нужны перемены, Чан Кайши задумался во время своих поездок по освобожденным от красных территориям. Коммунистическая идеология, в частности концепция классовой борьбы, вызывала у Чан Кайши стойкое неприятие еще со времен его визита в Москву десять лет назад. Беднякам внушалось, что грабить богатых – это правильно; наемных работников убеждали предавать работодателей; детей призывали отрекаться от родителей. С точки зрения Чан Кайши, подобный подход «подрывал все основополагающие принципы» традиционной китайской этики. Он взял на себя задачу возродить нравственно-этические нормы старого Китая, в которых главное место отводилось верности и чести. Весной 1934 года в Наньчане генералиссимус дал старт «движению за новую жизнь»[376].
Мэйлин целиком посвятила себя этому делу, хотя для нее движение имело несколько иной смысл. Во время поездок с мужем по центральным районам страны она впервые в жизни увидела настоящий Китай. Словно иностранка, выглянувшая из-за позолоченных ширм Шанхая, Мэйлин увидела Китай грязным, вонючим, захламленным и агрессивным. Мужчины расхаживали полуголыми. Мальчишки и даже взрослые мочились на углах улиц. Китай предстал перед Мэйлин «старым, зачуханным и отвратительным»[377]. Она отмечала, что «прогулка по многолюдным и неопрятным улочкам города где-нибудь в глубинке беспокоит ее сильнее, чем опасности полета в условиях плохой видимости»[378]. Она горела желанием превратить свою родину в страну, которой могла бы гордиться, и считала, что население необходимо приучить к порядку и хорошим манерам.
Супруги договорились, что «движение должно начаться с простых задач и продолжиться более сложными… от практических вопросов к идейным». Прежде всего они попытались объяснить населению, как следует себя вести. Мэйлин утверждала, что «если человек неряшлив и неопрятен в своем внешнем облике… он так же небрежен и в мыслях»[379].
Итак, проехав по разоренным городам и селам, увидев брошенные земли, генералиссимус принялся объяснять простым китайцам, что путь в лучшее будущее – это соблюдение ряда указаний, например: «не издавайте звуков во время питья и пережевывания пищи», «не кричите и не смейтесь громко в ресторанах и чайных», «следите за осанкой», «не плюйтесь». Кули запретили ходить с обнаженным торсом. Людям полагалось застегивать рубашки на все пуговицы. Пешеходов призывали «держаться левой стороны улицы» (остряки шутили: «И что же теперь, правой стороне пустовать?»).
«Движение за новую жизнь» стало любимым детищем Чан Кайши и его жены и стратегически важным элементом внутренней политики режима. Это движение представляли как средство от всех бед, как залог процветания страны. Столь громкое утверждение было в корне неверным, хотя никто и не стал бы отрицать, что приличия, порядок и хорошее воспитание обязательны для цивилизованного общества. Правительство Чан Кайши выпустило брошюру, в которой были изложены пятьдесят четыре правила и сорок два гигиенических требования. Ху Ши писал, что в основном эти правила соответствовали «продиктованному здравым смыслом образу жизни культурного человека; но среди них нет ни панацеи для спасения страны, ни какого-либо чудодейственного средства, чтобы возродить нацию». Многие дурные привычки, как отмечал Ху Ши, являются «плодами бедности»: «Уровень жизни среднестатистического человека настолько низок, что у него просто нет возможности усвоить приличные манеры». «Когда дети роются в мусорных кучах, чтобы отыскать недогоревший уголь или обрывок грязной тряпки, как можно обвинять их в нечестности, если они прикарманили потерянную кем-то и найденную ими вещь?» – вопрошал Ху Ши. (Одно из правил «новой жизни» гласило: «Если человек нашел потерянную вещь, ее необходимо вернуть хозяину».) «Первоочередная обязанность правительства – позаботиться о том, чтобы простой человек мог вести достойную жизнь… А учить его вести эту так называемую новую жизнь можно лишь в последнюю очередь»[380].
Здравую критику Ху Ши заглушили потоки грязи, вылитой на него пропагандистской машиной Чан Кайши. Мэйлин оппонировала либералу тем, что она считала «самым очевидным из фактов: если все, от самого высокопоставленного чиновника до простого кули с тачкой станут добросовестно следовать этим принципам в повседневной жизни, еды хватит всем». Оптимизм Мэйлин был явно ложным, но Ху Ши не нашел что возразить. Впрочем, гонениям он больше не подвергался. Мэйлин же упрямо твердила, что это движение – «величайший и самый конструктивный вклад… в развитие страны», сделанный ее мужем. Что касается ее самой, то ее поступки не должны вызывать сомнений, ибо ею руководит сам Господь. «Я ищу наставлений и, когда наполняюсь уверенностью, действую, а результаты ставлю Ему в заслугу»[381]. Она активно выбирала в советники иностранных миссионеров, составляла правила и пыталась добиваться их исполнения – «как президент первоклассного американского женского клуба», по наблюдению одного американца[382]. В ее распоряжении был и оплачиваемый персонал, и тысячи волонтеров. Благодаря усилиям супругов удалось решить несколько конкретных наболевших проблем, однако постепенно их энтузиазм иссяк – хотя некоторые позитивные сдвиги в жизни общества все же произошли.
Для самой Мэйлин «движение за новую жизнь» оказалось судьбоносным: «Уныние и отчаяние – теперь это не про меня. Я уповаю на Того, кто способен совершить любые деяния».
Этот совместный проект сблизил Мэйлин с мужем как никогда прежде, их чувства друг к другу воспылали с новой силой. На Рождество 1934 года супруги улетели в провинцию Фуцзянь, проделав путь длиной более пятисот километров. Там их повезли в один из горных районов Восточного Китая. Их путь проходил по военной дороге, для строительства которой тысячи рабочих снимали каменные глыбы с боков высоких утесов, пользуясь примитивными ручными инструментами. Иногда супруги Чан «ехали в машине по самому краю дороги, и достаточно было отклониться чуть в сторону, чтобы рухнуть с обрыва». Мэйлин писала: к концу поездки «мой муж начал корить себя за то, что подверг меня такому риску». Мэйлин заверила его, что угроза ее собственной жизни ничего для нее не значит и она всецело поглощена прекрасными пейзажами вдоль дороги. Многочисленные горные склоны заросли елями «с их рождественской зеленью, которую тут и там оживляли… ярко пламеневшие кроны одиночных тунгов[383]». «Это было великолепно и ничуть не похоже на то, что мне случалось видеть ранее»[384].
В канун Нового года супруги отправились на прогулку по горам и остановились полюбоваться молодым сливовым деревцем, сплошь усыпанным белыми цветами. В китайской литературе дикая слива мэйхуа – символ стойкости: она зацветает в разгар зимних холодов. Чан Кайши осторожно отломил несколько веточек с цветами и унес с собой. Вечером, когда в доме зажгли свечи и супруги сели ужинать, он поставил бамбуковую корзиночку с ветками сливы на стол. Бутоны источали тонкий аромат. При свечах веточки с цветами отбрасывали на стены тени, словно кто-то написал их смелыми мазками. Корзинку с веточками сливы Чан Кайши преподнес Мэйлин в качестве новогоднего подарка. Растроганная, она написала: «Мой муж наделен смелостью воина и чуткой душой поэта»[385].