Юн Чжан – Старшая сестра, Младшая сестра, Красная сестра (страница 34)

Глава 10. Жизнь с диктатором, загнанным в угол

Довольно быстро между Мэйлин и ее мужем возникли разногласия. Уже в конце декабря 1927 года новобрачные серьезно поссорились. Приехав домой днем, Чан Кайши не застал там Мэйлин. Он вспылил, потому что привык иметь дело с женщинами, которые всегда готовы были ждать его дома. Когда Мэйлин вернулась, она даже не подумала извиниться, и Чан Кайши пришел в бешенство. Возмущенная Мэйлин дерзко ответила мужу. Он назвал ее ужасно «заносчивой» и лег в постель, сказавшись больным. Не обращая на него внимания, разгневанная Мэйлин помчалась к матери и тоже объявила, что больна. Первым сдался Чан Кайши. Он пожаловал к Мэйлин вечером – «несмотря на свою болезнь». Мэйлин выпалила, что ей «осточертели ограничения свободы», и посоветовала Чан Кайши поработать над исправлением его характера. Они помирились. В ту ночь Чан Кайши был слишком взвинчен и не мог уснуть: ему казалось, что у него «содрогается сердце и трясется плоть»[294].

Женой Чан Кайши стала особа независимая и своенравная, как тигрица. Впервые в жизни ему пришлось извиняться перед женщиной. Пока тянулась бессонная ночь, он понял, что ему придется смириться с темпераментом Мэйлин. Он нуждался в ней по многим причинам, ведь Мэйлин была связующим звеном между ним и Сунь Ятсеном, преемником которого он себя называл. Чан Кайши решил, что «склонен согласиться» с Мэйлин и ему следует изменить свое поведение[295]. На следующее утро вместо того, чтобы по привычке встать на рассвете, он остался в постели и нежно предавался любви с женой до десяти часов.

Мэйлин сразу же сделала ответные шаги к примирению. Ее приятно волновал новый статус мадам Чан. Позднее она вспоминала, о чем думала в те дни: «Вот он, мой шанс. Вместе с мужем я буду неустанно трудиться, чтобы превратить Китай в сильное государство»[296].

Мэйлин считала, что победа Чан Кайши положит конец внутренним конфликтам и принесет в страну мир. Она должна помочь ему победить и стать хорошей первой леди. Мэйлин отказалась от западной одежды и отдала предпочтение традиционному шелковому ципао. Расшитое цветами, с разрезами до колен на юбке, оно стало ее «мундиром». По китайской моде тех лет Мэйлин носила гладкую стрижку с аккуратной челкой. Когда ее брат Т. В., занимавший пост министра финансов при Чан Кайши, пожелал выйти в отставку, Мэйлин убедила его повременить. Пока Чан Кайши находился в Северном походе, она закупала лекарства для раненых, собирала в огромных количествах одежду и постельные принадлежности, обеспечивала охрану врачей и медсестер Красного Креста. Она передала западным консулам сообщение Чан Кайши, в котором гарантировалось, что армия Гоминьдана защитит их коллег в зонах боевых действий. Как специальный представитель Чан Кайши, она выполняла задачи, с которыми не справился бы никто другой. Чан Кайши писал в своем дневнике, что половиной победы он обязан жене[297]. Не менее важно и то, что Мэйлин ввела гуманные порядки в армии Чан Кайши и в целом оказывала крайне благоприятное влияние на генералиссимуса[298]. Именно Мэйлин основала школу для детей погибших солдат и офицеров – первую за всю историю войн в Китае. На протяжении долгих лет она посвящала себя этой работе и всегда относилась к ученикам как к своим «детям».

Чан Кайши разгромил войска Пекинского правительства и вошел в Северную столицу 3 июля 1928 года. Был введен режим Гоминьдана, столицей объявили Нанкин, а сам генералиссимус стал председателем Национального правительства.

Эпоха демократических преобразований в Китае завершилась. Этот период, с 1913 по 1928 год, историки нередко представляют в негативном свете и называют временем «борьбы милитаристов». В действительности самые продолжительные и серьезные войны вели не милитаристы, а Сунь Ятсен и Чан Кайши. Войны милитаристов шли с меньшим размахом, заканчивались гораздо быстрее и вызывали не столь масштабные потрясения. Для гражданских лиц жизнь текла своим чередом, если только они не попадали под перекрестный обстрел. И самое главное: после раскола между милитаристами возобновились попытки создать в стране режим парламентской демократии. Например, один из последних противников Чан Кайши, маршал У Пэйфу, был известен своей приверженностью демократии[299]: покидая политическую арену, он произвел денежные выплаты сотням членов парламента, которые находились в Пекине, – У Пэйфу надеялся, что выиграет войну и парламент вновь будет созван. Победа Чан Кайши остановила движение Китая по пути демократического развития и направила страну в сторону откровенной диктатуры.

Чан Кайши установил диктаторский режим и перенял некоторые ленинские «методы борьбы»[300] – советскую модель организации партии, пропаганду и механизмы контроля, – однако, по словам Бородина, не признавал коммунизм и не собирался строить тоталитарное государство, в отличие от Мао Цзэдуна, который в дальнейшем сверг его. При генералиссимусе страна сохранила много прежних свобод. И хотя Мэйлин не вмешивалась в политику, ее влияние явно ощущалось в том, что диктатор принимал более гуманные решения.

Главной проблемой для Чан Кайши стало отсутствие легитимности. Все его предшественники, возглавлявшие Китайскую Республику, были избраны, хотя некоторым из них выборы создали немало проблем. Однако, захватив власть, Чан Кайши не сумел завоевать сердца и умы населения, его не признавали освободителем. Его армию, маршировавшую по улицам Пекина, встречали «зловещим молчанием» и бесстрастными выражениями лиц, как отмечал один наблюдатель[301]. Репутация пекинских лидеров была достаточно высока. Успех Чан Кайши не убедил людей и в его военном таланте. Многие считали, что Пекин сокрушила советская военная мощь, а не Чан Кайши. И неохотно соглашались с тем, что именно он избавил свою партию от влияния русских. Кое-кто из однопартийцев открыто выступал против контроля Москвы, в то время как Чан Кайши делал вид, будто он на ее стороне. С точки зрения этих людей, генералиссимус был оппортунистом.

Чан Кайши провозгласил себя преемником «отца китайской нации» и возвысил Сунь Ятсена до уровня божества. На свадьбе Чан Кайши повесили гигантский портрет Сунь Ятсена, а по бокам от него – знамя Гоминьдана и флаг страны, которой Чан Кайши намеревался править. Флаг Китая, по сути, представлял собой копию партийного знамени на красном фоне, символизируя мечту Сунь Ятсена о господствующем положении его партии в стране. Все гости (и новобрачные в том числе) трижды кланялись портрету Сунь Ятсена: так сложился ритуал, который стал неизменно повторяться на всех церемониях в Китае.

Стоит заметить, что в глубине души генералиссимус отнюдь не считал Сунь Ятсена божеством. Как-то раз, оставшись наедине с Мэйлин и Старшей сестрой, Чан Кайши заговорил о том, что политика Сунь Ятсена в отношении Советской России привела бы к тому, что и партия, и страна оказались бы захвачены коммунистами и были бы обречены, если бы он, Чан Кайши, не спас положение с помощью хитроумного хода[302]. Однако обожествление Сунь Ятсена было выгодно ему по политическим мотивам.

Кроме того, идеология Сунь Ятсена была необходима режиму Чан Кайши. Сунь Ятсен разработал доктрину, которую назвал «три народных принципа», подражая известному высказыванию Авраама Линкольна «власть народа, волей народа, для народа». Если коротко и приблизительно, этими принципами были национализм, народовластие и народное благосостояние. Лозунгам была присуща такая же неопределенность и переменчивость, как и подлинным убеждениям Сунь Ятсена. Во время съемок трехминутного сюжета для английской новостной программы Чан Кайши, его переводчик и Мэйлин абсолютно по-разному трактовали эти тезисы. Первая леди должна была объяснить, как благодаря воплощению принципов Сунь Ятсена в жизнь китайские женщины освободились от дискриминации. Текст был настолько невнятным, что ей пришлось буквально зазубрить свои реплики. В итоге, изложив свое видение роли женщин в Китае, Мэйлин застряла на вопросе о якобы великом вкладе Сунь Ятсена и никак не могла вспомнить, что должна сказать. Запинаясь, она пролепетала: «Доктор Сунь дал женщинам экономическую… и… экономическую… и…» – и растерянно умолкла. Со смущенным, но милым смешком она повернулась к мужу, который заметно встревожился и принялся что-то шептать ей на ухо. И она договорила: «…дал женщинам экономическую и политическую независимость»[303].

Впрочем, ни туманность этой «идеологии», ни возможность ее широкого толкования не имели большого значения. Она считалась достойной и приемлемой. Проблемы начались, когда Чан Кайши стал добиваться точности и объявил, что политической системой при нем будет «политическая опека» – этим не слишком завуалированным эвфемизмом Сунь Ятсен называл собственный тип диктатуры[304]. Слово xun вызывает в памяти образы вышестоящих руководителей, которые поучают своих подчиненных. Сунь Ятсен говорил, что именно так должны относиться к народу Китая и он сам, и его партия: у китайцев рабская натура, они не годятся для того, чтобы быть хозяевами страны, «поэтому мы, революционеры, должны учить их», «наставлять их», «в том числе силовыми методами, если понадобится»[305]. Один пропагандистский плакат иллюстрирует эти слова Сунь Ятсена: Китай изображен на нем в виде несмышленого малыша, которого Сунь Ятсен подтягивает к более высокому уровню жизни. Это серьезное отклонение от норм китайской культуры, в которой не одобряется открытое презрение к простым людям.