Юн Чжан – Старшая сестра, Младшая сестра, Красная сестра (страница 24)
Когда загрохотали орудия канонерок, Сунь Ятсен пришел в восторг. Очевидцы вспоминали, что он «разговорился, засмеялся» и объявил: «Сегодня я доволен битвой!»[202]
В те минуты жизнь его жены висела на волоске. После двух суток в настоящем аду ей удалось связаться по телефону с одним из друзей, который прислал за ней лодку, и Цинлин доставили на канонерку Сунь Ятсена. Пока Цинлин спасалась от смерти, ее муж и пальцем не пошевелил, чтобы помочь ей. Они встретились, но ненадолго. Затем Цинлин отправилась домой, в Шанхай.
Во время бегства у Цинлин случился выкидыш. Ей сообщили, что больше она никогда не сможет иметь детей[203].
Для Цинлин это был страшный удар. Она мечтала о детях. Эта душевная боль омрачила всю ее жизнь. В последующие годы близкие друзья замечали, что при любом упоминании о рождении детей она становилась «печальной» и стремилась «сменить тему разговора». Ее реакция выглядела «чуть ли не болезненной»[204]. Позднее нереализованная потребность иметь детей очень сильно повлияла на ее поведение. Однако, описывая эти события по горячим следам, она умолчала о выкидыше. Рана была еще слишком свежа. На страдания Цинлин обратила внимание американская подруга ее младшей сестры Эмма Миллз, гостившая в тот момент в Шанхае. Эмма видела, как переодетая в крестьянку Цинлин тайно прибыла в город. «Невысокая, тоненькая, очень бледная, и в целом самое одинокое существо, какое я когда-либо встречала», – записала Эмма в своем дневнике[205]. (Эмма осталась на ужин и помогла Мэйлин и портнихе, которая пришла, чтобы перешить для Цинлин кое-какую одежду.)
Разумеется, Цинлин осознавала, как непорядочно поступил ее муж по отношению к ней. Она чуть не погибла, она потеряла ребенка и лишилась всякой надежды когда-либо иметь детей. Она могла простить Сунь Ятсену то, что он использовал ее, чтобы замаскировать свой побег. Но он превратил ее в мишень, чтобы вызвать огонь противника, прекрасно понимая, что ее могут убить; подобную подлость нельзя оправдать ничем. Такого предательства достаточно, чтобы уничтожить любовь в сердце нормальной женщины. И любовь Цинлин к Сунь Ятсену не вынесла столь сурового испытания. Много лет спустя друг Цинлин, американский журналист Эдгар Сноу, спрашивал у нее, как она влюбилась в Сунь Ятсена. Сноу вспоминал: «Я не влюблялась, – задумчиво проговорила она. – Это было преклонение перед кумиром, на которого я смотрела словно издалека. Я поддалась романтическому порыву, когда сбежала, чтобы работать вместе с ним… Я мечтала спасти Китай, а доктор Сунь Ятсен был единственным человеком, способным на это, и я хотела помочь ему»[206].
Впрочем, ее письма, наполненные любовью, говорят совсем о другом. Она действительно была влюблена в Сунь Ятсена – и эта безудержная и беззаветная любовь умерла. Пелена упала с глаз, и Цинлин увидела мужа в неприглядном свете. Он вовсе не был благороднее или лучше, чем она, и не заслуживал самопожертвования с ее стороны. В ее отношениях с мужем страсть уступила место отчужденности. Расставаться с супругом Цинлин не желала, но стремилась посвятить себя «делу». Теперь она точно знала, что ей нужно: Цинлин хотела на людях играть роль политического партнера Сунь Ятсена. Она больше не будет его секретарем, который лихорадочно печатает, пока Сунь Ятсен общается с гостями. Она решила стать полноправным участником этих дискуссий. Отныне она будет появляться на публике рядом с ним – прежде Цинлин уже просила об этом, однако ей отказали на том основании, что общественность не привыкла видеть жен своих лидеров. Но Цинлин была непреклонна. Вероятнее всего, она составила подробный письменный отчет о своем бегстве в Шанхай именно для того, чтобы продемонстрировать Сунь Ятсену и его соратникам, через какие испытания она прошла. Цинлин должна была доказать им, что выстрадала свое право выдвигать требования так, чтобы они выполнялись.
Приказ Сунь Ятсена обстрелять Кантон был выполнен, однако это не помогло «чрезвычайному президенту Китайской Республики» вернуться в город. В августе 1922 года Сунь Ятсен встретился с Цинлин в Шанхае и согласился принять ее требования. По всей видимости, он считал, что в долгу перед ней. В будущем он попросит своих соратников «позаботиться» о Цинлин[207]. Те из них, кто раньше отказывался признавать Цинлин в качестве партнера Сунь Ятсена, уже не протестовали, преклоняясь перед ее отвагой и самопожертвованием ради их лидера. К Цинлин теперь относились с большим уважением.
С тех пор уверенная в себе Цинлин постоянно появлялась на публике и приобрела известность (благодаря ей супруги политических лидеров стали публичными персонами). В письме от 15 сентября 1922 года Цинлин просила свою американскую подругу Элли: «Не окажешь ли ты мне огромную услугу? Мне нужны визитные карточки, изготовленные по последней моде. Закажи, пожалуйста,
Вскоре простое обращение «миссис» или «госпожа» показалось неуместным для статуса супруги «отца китайской нации», его заменили на почтительное французское «мадам», и Цинлин стала известна как «мадам Сунь Ятсен».
Глава 7. «Я хотел бы последовать примеру моего друга Ленина»
Советская Россия начала играть заметную роль в жизни Сунь Ятсена и его жены именно после его изгнания из Кантона летом 1922 года.
Контакт с новым большевистским государством Сунь Ятсен установил еще в 1918 году, отправив Ленину приветственную телеграмму. Летом 1922 года, укрываясь на канонерке, Сунь Ятсен через своего агента передал письмо советским коммунистам, находившимся в Шанхае. Это послание представляло собой несколько строк, нацарапанных на листочке, вырванном из обычной школьной тетради. Письмо было адресовано Георгию Чичерину, народному комиссару иностранных дел РСФСР, и заканчивалось просьбой передать «наилучшие пожелания» Ленину. Сунь Ятсен писал на английском языке: «Я в состоянии острого кризиса по вине [Чэнь Цзюнмина], человека, который обязан мне абсолютно всем»[209]. Советская Россия ответила незамедлительно – в тот момент она нуждалась в Сунь Ятсене. Москва вела переговоры об установлении дипломатических отношений с Пекином, и камнем преткновения стала Монголия – эти обширные земли формально являлись территорией Китая, но были заняты советскими войсками[210]. Пекинское правительство решительно отклонило попытку Советской России присоединить эти владения и потребовало от Москвы вывести войска. Теперь Москва могла разыграть такую карту, как Сунь Ятсен.
Участник переговоров со стороны Советской России дипломат Адольф Иоффе отправил голландского коммуниста, известного под псевдонимом Маринг, в Шанхай, чтобы побеседовать с Сунь Ятсеном. Встреча состоялась 25 августа 1922 года, после чего Сунь Ятсен написал Иоффе письмо, выражая согласие с тем, что «советская армия должна остаться» в Монголии. Более того, Сунь Ятсен предложил советской армии двинуться дальше по «историческому пути» вторжений и захватить Пекин. Иоффе передал в Москву, что Сунь Ятсен призывает советские войска сначала «занять Синьцзян и собрать там армию для него», а затем «он сам приедет в Синьцзян, где в соответствии с заключенными договоренностями введет любую политическую систему, даже советскую». Чтобы подтолкнуть советское руководство к принятию решения, Сунь Ятсен сообщил, что в Синьцзяне «находится всего 4000 китайских солдат, так что никакого сопротивления не ожидается». Для пущего соблазна Сунь Ятсен напомнил советскому правительству, что эта провинция «богата полезными ископаемыми»[211]. Свой план Сунь Ятсен оценил «максимум в два миллиона мексиканских долларов (примерно два миллиона золотых рублей)».
Москва увидела в Сунь Ятсене чрезвычайно полезного партнера и связала себя с ним обязательствами, тем более что китайское правительство отказалось выполнить ее требования по присоединению Монголии. Не добившись ничего в Пекине, Иоффе приехал в Шанхай и заключил с Сунь Ятсеном сделку, о которой было объявлено 26 января 1923 года. Доклады Иоффе обсуждали советские лидеры, в том числе Ленин, Троцкий и Сталин. Сунь Ятсен «
Советское Политбюро одобрило решение выплачивать Сунь Ятсену по два миллиона золотых рублей ежегодно[212]. Так Сунь Ятсен во второй раз получил крупную финансовую помощь из-за границы, причем не единовременный платеж, а регулярные выплаты. Москва выразила намерение поддерживать Сунь Ятсена всесторонне – даже в обозримом будущем.
Благодаря этой гарантированной и солидной денежной подпитке Сунь Ятсен убедил командиров армий соседних провинций, которые претендовали на Кантон, вторгнуться туда. Чэнь Цзюнмин, не желавший вести разрушительную войну, сложил с себя полномочия и покинул город. Будущий «отец китайской нации» триумфально вернулся в Кантон в феврале 1923 года, чтобы сформировать очередное сепаратистское правительство. И на этот раз его перспективы были гораздо радужнее, чем когда-либо прежде.
По предложению Сталина политическим советником Сунь Ятсена был назначен Михаил Бородин – опытный большевик и советский агитатор, который некоторое время жил в Америке, Великобритании и Мексике. Высокий и крупный, Бородин был уроженцем Белоруссии. Мэйлин, которая познакомилась с ним позднее, описывала Бородина так: человек «с большой как у льва головой и гривой тщательно расчесанных, длинных, слегка волнистых темно-русых волос, спускающихся на шею»[213]. Он говорил «низким, чистым и неспешным баритоном» и «производил впечатление непоколебимой уверенности и личного обаяния». По прибытии Бородина в Кантон Сунь Ятсен оказал ему восторженный прием. Как писал Бородин в Москву, Сунь Ятсен «несколько секунд пристально смотрел на меня не моргая» и «во всех подробностях расспрашивал о Ленине, выясняя состояние его здоровья, как врач»[214].