Юн Чжан – Неизвестный Мао (страница 85)
Супы и Куны получили доступ к иностранной валюте по льготному курсу, что позволило им с огромной прибылью продавать в Китае американские товары, чем был вызван тяжелейший за всю историю Китая торговый дефицит 1946 года. Этот демпинг обанкротил едва начавшую вставать на ноги промышленность и торговлю, и Т.В. был вынужден уйти в отставку 1 марта 1947 года, после того как подвергся нападкам в Национальной ассамблее и в прессе. Чан приказал начать следствие, которое пришло к выводу, что кампании Суна и Куна незаконно конвертировали более 180 миллионов долларов США.
Но единственное, что сделал генералиссимус, — это понизил Т.В. в должности, что вызвало неприкрытую злобу и отчуждение среди преданных делу и некоррумпированных сторонников Чана. Деморализация населения стремительно усиливалась, многие открыто называли режим «бандой разбойников» и «кровососов». Неспособность Чана вычистить эти авгиевы конюшни и, в особенности, обуздать преступную деятельность семьи своей жены обошлась ему потерей поддержки со стороны Америки.
Доклад о результатах расследования злоупотреблений родственников Чана был засекречен. Тогда газета гоминьдановцев «Чжунъян жибао», раздобыв копию этого доклада, опубликовала его 20 июля 1947 года, чем вызвала настоящую сенсацию. Два дня спустя, после телефонного звонка взбешенной госпожи Чан ее мужу, газета опубликовала заметку, в которой говорилось, что редакция по недосмотру поставила запятую не в том месте и поэтому сумма хищений составляла не 300 миллионов, а всего лишь 3 миллиона американских долларов.
Чан всегда позволял личным чувствам руководить его политическими и военными решениями. Он проиграл Китай человеку, начисто лишенному таких слабостей.
Глава 30
Покоренный Китай
(1946–1949 гг.; возраст 52–55 лет)
Самым страшным оружием Мао была безжалостность. В 1948 году, когда он двинулся на Чанчунь в Маньчжурии и не смог взять его сразу, то приказал голодом вынудить город сдаться. Подлинные слова Мао 30 мая 1948 года на месте боевых действий повторил его командующий Линь Бяо: «Превратить Чанчунь в город мертвых».
Оборонявший город генерал Чжэн Дунго, герой войны с Японией, капитулировать отказался. Так как продовольствия в городе могло до конца июля 1948 года хватить только на 500 тысяч мирного населения, он постарался его эвакуировать.
Ответ Линь Бяо, поддержанный авторитетом Мао, гласил: «Строго воспретить гражданским лицам покидать город». Коммунисты разрешали выходить из города только людям с оружием и боеприпасами, чтобы поощрить к бегству солдат националистов, но блокировали в городе всех гражданских. Мао рассчитывал на то, что генерал Чжэн, будучи «добрым парнем», как он называл его в беседах с Линь Бяо, будет просто вынужден сдаться, видя массовую гибель гражданского населения от голода. Сам начисто лишенный жалости, Мао знал, как манипулировать другими с помощью этого чувства. Когда так и случилось, Чжэн в конце концов смирился со своим положением, хотя и испытывал при этом большие нравственные мучения.
Через три месяца после начала блокады Линь Бяо докладывал Мао: «Блокада приносит замечательные результаты. В городе сильный голод… Гражданское население питается травой и листьями, многие уже умерли от истощения…»
«Наша политика заключается в запрете покидать город, — писал Линь. — На передовой мы расставили караулы на расстоянии 50 метров друг от друга плюс к этому натянули колючую проволоку и вырыли ров… Тех, кто выходил из города, мы убеждали (sic!) вернуться обратно… Когда голод усилился и положение стало совсем отчаянным, люди скапливались большими группами, стараясь выйти из города, но мы оттеснили их, и они оказались на ничейной земле… Многие там умерли от голода. Только в одном месте таких было около двух тысяч…»
Эта политика была настолько жестокой, что солдаты отказывались выполнять варварский приказ. Линь докладывал Мао: «Умиравшие от голода люди становились на колени перед нашими солдатами, умоляя пропустить их. Некоторые клали перед солдатами маленьких детей, а сами возвращались назад, некоторые вешались на виду у солдат. Караульные часто были не в силах вынести этого зрелища. Некоторые сами опускались на колени рядом с людьми и плакали вместе с ними… другие пропускали беглецов. Когда нам удалось это исправить, мы подметили другую тенденцию. Солдаты избивали, связывали беглецов, чтобы вернуть их назад, и даже открывали по ним огонь, стреляя на поражение».
Даже жестокосердный Линь советовал пропускать беженцев. Ответа от Мао не последовало. Линь, знавший излюбленную Мао тактику молчаливых запретов, взял ответственность на себя и 11 сентября 1948 года издал приказ: «Немедленно и сразу выпустить из Чанчуня [беженцев]». Но приказ не был выполнен, так как Мао аннулировал его. Единственными беженцами, которых выпускали из города, были те, кто мог принести какую-то пользу красным, обычно это были относительно богатые люди или специалисты. Например, одна из уцелевших семей смогла выйти 16 сентября 1948 года из города, так как глава семьи был врачом и мог оказаться полезным для красных. Один из выживших участников тех событий вспоминал, что коммунистические солдаты, прохаживаясь вдоль передовой, выкрикивали: «Все, у кого есть оружие, патроны, фотоаппараты, — сдавайте их, и мы дадим вам пропуск».
Во второй половине сентября 1948 года мэр Чанчуня зафиксировал резкое увеличение смертности, когда с деревьев опали листья, последний источник пищи. К концу пятимесячной осады численность гражданского населения сократилась с полумиллиона до 170 тысяч. Погибших было больше, чем во время «Нанкинской резни», учиненной японцами в 1937 году[92].
Ветеран-коммунист, служивший в осаждавшей Чанчунь армии, так описал чувства, испытанные им и его товарищами: «Когда мы слышали, что многие люди в городе умирают от голода, то это не слишком сильно нас потрясало. Мы бывали в разных переделках, видели горы трупов, и сердца наши огрубели и ожесточились. Мы утратили вкус к жизни и не испытывали никакой жалости. Но когда мы вступили в город и увидели, что там творилось, мы были по-настоящему потрясены. Многие из нас плакали. Очень многие говорили: «Мы пришли воевать за бедных, но среди тех, кто умер здесь, много ли богачей? Сколько было среди них националистов? Не были ли все они бедняками?»
Новость об этой чудовищной мерзости действовала угнетающе. Тем немногим беженцам, которым удалось спастись, в паспорта ставился штамп с перечислением четырех «правил поведения беженца». В одном из пунктов было сказано: «Не распространять слухи», то есть молчать. Чанчуньский образец был использован и в других местах, когда надо было ценой голодной смерти гражданского населения принудить к сдаче военный гарнизон. Коммунистический генерал Су Юй говорил, что такая тактика была применена в нескольких городах. Генерал, правда, не стал уточнять, в каких именно.
Гражданское население занятых коммунистами областей, помимо всего прочего, подвергалось беспощадной эксплуатации. Большинство мужчин работоспособного возраста были либо мобилизованы в принудительном порядке в растущую Красную армию, либо направлялись на тяжелые, а подчас и опасные работы в прифронтовой полосе. Последних было особенно много. В Маньчжурии красные таким образом «мобилизовали» 1,6 миллиона человек, то есть приблизительно по два человека на одного воюющего бойца. Во время Пекин-тяньцзиньской операции эта цифра составила 1,5 миллиона человек, а во время Хуайхайской операции — 5,43 миллиона. Эта гигантская рабочая сила использовалась для решения тех войсковых задач, которые в армии Гоминьдана были возложены на регулярные войска, — демонтаж укреплений, перевозка боеприпасов и раненых.
Женщины были оставлены на местах, и на их плечи легли все тяготы сельскохозяйственного труда, так же как на детей и мужчин, не годных по состоянию здоровья для службы в армии. Женщинам приходилось также ухаживать за ранеными, чинить обмундирование, изготовлять бесчисленное количество пар обуви и готовить еду для огромной армии военных и рабочих. Каждое хозяйство должно было выставить для нужд армии определенное количество продовольствия — только во время Хуайхайской операции крестьянские дворы отдали армии умопомрачительное количество зерна — 225 тысяч тонн. Помимо того что это продовольствие шло на питание красных солдат, его еще использовали и в психологической войне, едой соблазняя солдат националистов, таким образом толкая их на дезертирство.
Националисты постоянно испытывали недостаток продовольствия, так как они в основном полагались на поставки продовольствия по железной дороге и на случайные доставки по воздушным мостам, что случалось лишь изредка. Один ветеран-гоминьдановец вспоминал, как сотни тысяч человек однажды сидели в окружении целый месяц, голодая и замерзая при температуре –10°. Солдаты дрались — а иногда и убивали друг друга за продовольствие, которое сбрасывали с самолетов. Позже за «хорошую пищу» начали считать древесную кору, а потом солдаты начали есть кожу своих ремней и подметок. Этот ветеран вспоминал, как они откапывали дохлых крыс: «Это было мясо! Деликатес!» В конце осады у красных не было уже никакой надобности даже стрелять. «Когда ты окружил пространство не больше средней задницы, то можно просто бросать камни, чтобы добить сидевших там 300 тысяч издыхавших от голода скелетов». Некоторые солдаты перебегали к коммунистам в результате регулярной радиообработки: «Эй, чанкайшисты, у нас чудные оладьи. Идите сюда, мы дадим вам поесть». «Нет такой политики, которая была бы лучше еды, — заметил тот ветеран. — Все знали, что жареная свинина лучше вареной сапожной подметки».